Цельникер Ю. Л воспоминания

ч. 1 ... ч. 3 ч. 4 ч. 5 ч. 6

"Потепление" в отношении борьбы против Лысенко длилось недолго, и довольно скоро Хрущев вернул ему свое расположение.

Тем временем у нас в лаборатории появился новый сотрудник с группой помощников - Всеволод Петрович Дадыкин. В 1952 году я присутствовала на заседании ученого совета ИФРа га его докторской защите. Работа показалась мне слабой, и сам он на защите симпатии не вызывал. Потом он выдвинулся по партийной линии и до прихода к нам был президентом Якутского филиала АН СССР. Я с предубеждением относилась к партийным выдвиженцам и поначалу сторонилась его. Но вскоре я заметила, что при близком общении он лучше, чем казался издали - не заносится, держится по-товарищески, как равный, общителен. Побыв у нас недолгое время, он вскоре ушел на более ответственную работу - был назначен председателем президиума Карельского филиала АН СССР. В это время мы задумали издать сборник трудов, посвященный Л. А. Иванову в связи с его грядущим 90-летием. Редактировать сборник должны были Дадыкин и я. Уезжая, Дадыкин попросил меня приехать к нему в Петрозаводск, чтобы вместе заниматься редактированием. В Петрозаводске он усадил меня в сторонке в своем кабинете, сам вел прием посетителей, а когда выдавалась свободная минута, присоединялся к моей работе. Вот тут то я как следует оценила его. Он объективно старался разобраться во всех вопросах с которыми к нему обращались и оперативно решал их. Присутствовать на таком "приеме" мне доставляло удовольствие. На своем посту Дадыкин продержался недолго: его объективная позиция по многим вопросам и попытки уволить из учреждений филиала старых партийных работников, которые фактически не работали, вызвали поток жалоб на него. Он снова вернулся к нам, но это уже было много позже. Потом он работал еще в нескольких местах, но продолжал время от времени звонить мне и общаться. Умер он от осколка снаряда, который он носил в сердце со времен войны. В один прекрасный момент осколок сдвинулся, и сердце остановилось.

Преследования В. Н. Сукачева в академии все продолжались. Весной 1957 года у нас отняли Деркульскую опытную станцию под предлогом того, что она стоит на земле Украины. Ее передали Харьковскому Институту животноводства. По слухам, после этого направление работ станции в корне изменилось. Докучаевские лесные полосы были срублены, а на землях станции начали разводить скот.

Пользуясь разрешением Л. А. Иванова заниматься продолжением моих исследований по влиянию нуклеопротеидов на ритм роста побегов, я начала этим заниматься на базе Серебряно-Борского опытного лесничества.

На лето наша семья сняла дачу на ст. Пионерская Белорусской ж. д. Оттуда мне удобно было ездить в Институт. С нами вместе поселились Груня Ефимовна Сухарева и ее сестра Мария Ефимовна - тоже врач, детский инфекционист. Вплотную к поселку примыкал лес, в котором в то лето было много грибов. Я с отцом в выходные дни ходила собирать грибы. Однажды я нашла выпавшего из гнезда дрозденка, взяла и стала его выкармливать. У папы был отпуск. Он проводил его, лежа на раскладушке на участке под деревом. Дрозденок повзрослел, стал свободно летать, улетал в лес, но есть сам еще не умел. Он подлетал к отцу, раскрывал клюв и, трепеща крылышками, просил есть.

Отпуск у папы кончился. Однажды, это было 16 августа 1958 года, папа встал и пошел на работу. Мы с мамой еще не вставали. Вбежала соседка и закричала мне: "Идите, там на дороге Ваш отец лежит". Когда я прибежала, его уже не было в живых. Для похорон мы уехали в Москву. Мне трудно было поверить в то, что случилось, а мама вообще была в это время невменяемой.

. Пока папа лежал дома, к нему пришло проститься, принарядившись, все население наших подвалов ( хотя мы с ними и не общались - только дети из подвала знали и любили и папу). После похорон мы, Груня Ефимовна и Мария Ефимовна снова приехали на дачу, грустно сидели за столом на участке. Прилетел дрозденок и начал искать папу, зашел в дом, прошелся пешком по всем комнатам и улетел. Больше он не прилетал.

Между тем в Институте назревали новые события. Выселение нас из Москвы в Успенское показалась академическому начальству, особенно пролысенковски настроенному академику Топчиеву недостаточным. Было решено перевести Институт в Красноярск. В. Н. Сукачеву по его желанию, оставили в Успенском лабораторию из 70 человек (в качестве отдельного учреждения). Тем, кого в эту лабораторию не взяли, предстояло либо ехать в Красноярск, либо увольняться. Директором Красноярского Института был назначен бывший наш сотрудник заведующий лабораторией лесоводства Анатолий Борисович Жуков. В Красноярск поехали многие наши сотрудники. Заведующей лаборатории физиологии там стала Хлебникова.

Я не была полностью уверена, что Сукачев возьмет меня к себе и начала искать работу. По моей просьбе бывший студент нашей кафедры В. Н. Жолкевич, который работал в ИФРе, попросил некоторых заведующих лабораториями ИФРа взять меня на работу. На это А. П. Генкель ответил: "Дурак будет тот, кто ее возьмет. Ведь она будет работать самостоятельно, а не на меня".

Но В. Н. Сукачев меня оставил. В оставшейся в Успенском группе физиологии организационной работой фактически пришлось заниматься мне: Леониду Александровичу было почти 90 лет и активно работать он уже не мог. Кроме того, многие не поехавшие в Красноярск сотрудники уволились. Остались лишь Д. Г. Жмур и бывшие сотрудники и аспиранты В. П. Дадыкина (после его очередного ухода от нас) Екатерина. Александровна Акулова и Юнайта Алексеевна Давыдова. На место ушедших сотрудников постепенно пришли новые, еще не вошедшие в курс дела. Так у нас появилась Инна Соломоновна Малкина, Анастасия Михайловна Якшина и Ирина Федоровна Князева.

В 1960 г. В. Н. Сукачев решил активизировать исследования в Серебряноборском опытном лесничестве. Были выделены пробные площади, на которых предстояло проводить комплексные исследования - изучать почвы и растительность и в том числе вести физиологические исследования. В. Н. предложил мне организовать в лесу измерение фотосинтеза. Для меня эта тематика была совсем незнакома.

Итак, с новыми сотрудниками я должна была приниматься за новое для меня дело - организацию коллектива и налаживание исследований по световому режиму и фотосинтезу леса. В 1962 году, после смерти Леонида Александровича Иванова, мне пришлось уже официально стать заведующей группы физиологии ( в то время у нас не было отдельных лабораторий, так как лабораторией называлось все учреждение)

Работу по изучению связи содержания нуклеопротеидов в точках роста с периодичностью роста побегов, которая так меня интересовала, мне пришлось бросить. И дело было не только в том, что мне трудно было сочетать эти исследования с организацией новой работы и по существу новой лаборатории. Причина была и в том, что все исследования, связанные с нуклеопротеидами и их производными стали модными. И мне в одиночку, без достаточного оборудования, невозможно было успеть за бурным развитием этой области.

При создании новой группы физиологии мне хотелось организовать дружный коллектив, заинтересованный в проведении работы, имеющей общую цель. В этом коллективе каждый имел свою тему, являющуюся частью общей работы. Из сотрудников нашей группы физиологом растений по специальности была одна только Катя Акулова. Поэтому пришлось организовать "ликбез"- систематически проводить семинары, на которых сотрудники по очереди делали доклады по отдельным главам физиологии. Основным пособием для докладов служила монография Д. А. Кроме того, на семинарах мы обсуждали новую литературу и результаты собственных экспериментальных исследований. На семинары к нам ходили и сотрудники других групп Лаборатории лесоведения.

В выборе методов и определении задач исследований нам повезло. Как раз в это время при АН были организованы научные советы по разным проблемам. Совет по фотосинтезу возглавлял заведующий лабораторией фотосинтеза Института физиологии растении АН Анатолий Александрович Ничипорович. Он был прекрасным организатором. Под его руководством Совет по фотосинтезу работал все время чрезвычайно интенсивно. А. А. Ничипорович организовал совместные исследования своей лаборатории с сотрудниками Института физики и астрономии Эстонской Академии наук. Главой эстонских ученых в этой группе был Юхан Карлович Росс. В то время ему было примерно 35 лет, а его сотрудники были еще моложе. По образованию все они были физиками и климатологами. Кроме того, они в то время плохо знали русский язык, так что для совместной работы им нужно было притираться к своим русским коллегам как в отношении овладения языком, так и новой для них специальностью.

На первый доклад Ю. К. Росса в лаборатории фотосинтеза А. А. Ничипорович пригласил и нас - лесных физиологов. Помню. что речь в докладе шла о методах и задачах исследований светового режима в растительном покрове. Отвечая на вопросы, Росс надолго задумывался, потом поднимал кверху палец и радостно восклицал "О!". По-видимому, он при этом переводил вопросы с русского языка на эстонский. Росс тогда сказал, что если физиологи смогут дать им результаты измерений, сделанных с точностью 2-3%, то лет через 10 они постараются разработать математическую теорию светового режима растительного покрова. . К счастью, мрачный прогноз Росса оказался неверным. Уже в ближайшие несколько лет вся их группа очень сильно продвинула изучение поставленных вопросов. Сам Росс и многие его сотрудники (А. Х. Лайск. Х. Г. Тооминг, Х. Молдау, Т. Нийлиск) стали специалистами мирового класса по изучению фотосинтеза, светового режима и дыхания посевов, широко известными за границей.

В дальнейшем совещания, посвященные световому режиму и фотосинтезу, с привлечением сотрудников разных учреждений, проводились ежегодно. Очень часто они были в Эстонии, причем велись на заграничный манер. На совещания приглашалось немного народа - не более 30 человек. Приглашения были индивидуальными - присутствовали только специалисты по узким вопросам, лично известные организаторам. Обычно совещания проходили где-нибудь за городом - в доме отдыха или на студенческой спортивной базе. Заранее заготовленных докладов не было. В начале заседания председатель объявлял, какие вопросы будут обсуждаться, а потом высказывался, кто хотел. Заседали до обеда. После обеда все шли гулять в лес, и там продолжалось рабочее общение, но уже индивидуальное. Такая же манера практиковалась впоследствии в организованных Россом периодических заседаниях под названием "ПУМ" (Погода, Урожай, Математика).

В результате такое систематическое личное общение держало нас всех в курсе актуальных вопросов этой проблематики и очень сильно продвинуло ее изучение. Мне это общение ученых напоминало( пусть в миниатюре) общение физиков-атомщиков (Бора, Резерфорда и др) в 20е-30е годы, о котором многие из них неоднократно писали. Аналогичное общение, не только чисто рабочее, но и человеческое, практиковалось и у биохимиков при расшифровке генетического кода. Именно тем, что ученые общались не только по работе, но и проводили вместе досуг, Уотсон объяснил в своей книге "Двойная спираль" быстрое и успешное решение поставленной задачи.

Благодаря систематическому общению с эстонцами мы довольно быстро вошли в курс актуальных проблем, касающихся фотосинтеза и светового режима растительного покрова.

В Серебряном Бору нам дали пустующий дом лесника с участком при нем. Мы постарались наладить там летнюю базу и обустроить быт. Этому способствовало то, что у Иры Князевой в это время родился ребенок и она с семьей на лето переселилась в наш лесной домик. С ней вместе поселилась бабушка и отец. Они построили себе небольшой домик из плетеных прутьев, обмазанных глиной по украинскому обычаю (они были родом из Украины) и сложили печку. Бабушка варила нам обеды. Летом к нам обычно приезжали на практику двое-трое студентов с кафедры физиологии растений Свердловского Университета, которой руководил Адольф Трофимович Мокроносов. Студенты были очень хорошо подготовлены и с восторгом отзывались о лекциях, которые читал им Мокроносов.

Таким образом у нас возникла дружная и веселая молодая компания. Анастасия Михайловна Якшина хорошо писала стихи. Вот что она писала о жизни нашей Лаборатории и нашей группы физиологии в Серебряном Бору:

Хоть с давней поры мы судьбою гонимы

И бродим по свету мы, как пилигримы

Но дружно живем, и скажу, не тая

Мила мне Успенская наша семья

Я верю: потомством не будут забыты

Ни сумрачный Дылис, ни Зонн ядовитый

Ни вечным огнем одержимый Молчанов,

Ни Паулюс Виппер, ни Кока Кабанов.

Ни Львы, что порой так пленительно нежны.

То смотрят призывно, то ранят небрежно.

Для боя сердец, соблюдая метраж

По Льву мы имеем на каждый этаж.

Случаются, правда, у нас и раздоры:

Научных споры и дамские ссоры...

Но можно ведь с юмором их воспринять,

Не стоит обидами жизнь отравлять.

Друзья, улыбнемся -весна на пороге

Иные заботы нас ждут и тревоги.

Пробились травинки из зимних пеленок

И лоси сгрызают верхушки сосенок.

Восторженным чувствам нельзя не излиться:

Цветет анемона, цветет медуница,

И пахнет хохлаткой на солнечных склонах

И клен не таит семядолек зеленых.

Полопались почки, земля молодеет,

Апрель синеглазый нас нежит и греет

И лучшие чувства в душе шевелит

"Друзья, улыбнемся" -весна говорит.

Одна из почти непреодолимых трудностей в организации новой работы состояла в том, что у нас почти не было приборов. Приборов для измерения спектрального состава света в растительном покрове не было не только у нас - их вообще не изготавливали. Но тут мне повезло: когда-то, отдыхая зимой во время отпуска в доме отдыха под Москвой, я каталась на лыжах в одной компании со своим ровесником Виктором Самойловичем Хазановым. Потом мы потеряли друг друга из вида на несколько лет. И вот, на одном из заседаний по световому режиму в Президиуме АН я неожиданно встретила Витю Хазанова. Оказалось, что он заведует лабораторией в Институте Светотехники. Я поделилась с ним своими трудностями и он охотно согласился помочь мне и изготовить у себя в Институте оригинальные приборы. Мы заключили договор между нашими учреждениями и кроме того, Витя поставил мне обязательное условие, чтобы я летом брала его и его сотрудника в командировку в лес. В результате у нас появились приборы для измерения спектрального состава света в лесу, которых ни у кого больше не было. Но что не менее важно, мне очень много дали наши длительные беседы в лесу. Дело не только в том, что у Хазанова были основательные знания в той области, в которой я была новичком. Но кроме того, общение с ним, так же, как общение с Россом и его сотрудниками, помогло мне понять различие в подходе к научным исследованиям биологов и физиков. Обычно большинство биологов, особенно биологи описательных специальностей, таких, как геоботаника, зоология и подобные, только наблюдают и описывают свой объект. И даже если они измеряют его размеры, интенсивность его физиологических процессов -они не ставят себе заранее определенной цели. Это очень хорошо чувствовалось в работе наших стационаров, о чем я уже раньше писала. В отличие от биологов, физики всегда имеют перед собой четко поставленную цель и не начинают исследования, пока не продумают заранее до конца возможные методы ее достижения, их точность и достоверность результатов.

Хорошим примером различия подходов физиков и биологов еще ранее ( до знакомства с Россом и Хазановым) послужила для меня попытка совместной работы с одним из Памирских физиков - Лазарем Эйдусом. Мне хотелось выяснить, с помощью воды, содержащей меченый водород, могут ли проводящие корни поглощать воду. В ответ на мою просьбу Эйдус сказал: "Я могу выделить для этой работы месяц. Две недели мы будем обдумывать и обсуждать методику, потом неделю - ставить эксперименты и еще неделю - обрабатывать результаты и писать статью. Меня сначала удивил такой расклад времени, но примерно через неделю обсуждения стало понятно, что чувствительность и достоверность метода не позволит нам четко ответить на поставленный вопрос, и работу начинать не стоит.

В совместных беседах Хазанов высказывал очень много новых интересных идей, но к сожалению, он не любил доводить до конца начатые работы - проводить расчеты, и особенно писать. Это уже приходилось делать мне. . Результаты наших исследований по световому режиму леса были очень успешными и для того времени были передовым рубежом в этом вопросе.

Менее повезло исследованиям по фотосинтезу. На Западе в это время уже широко использовали для измерений автоматические инфракрасные газоанализаторы. А мы вынуждены были измерять фотосинтез допотопным методом - в помощью колб. Но и колбы достать было трудно. Выручало только то, что нам в то время давали много спирта. Спирт служил в качестве валюты для стеклодувов из других институтов. На спирт же мы заказывали и другую необходимую посуду и мелкое нестандартное оборудование. Если же нужно было работать на более сложных приборах, мне приходилось использовать свои знакомства в других институтах АН ( в основном в ИФРе) и приносить свои образцы для исследований туда.

С десяток стеклянных колб объемом 5 литров мы в больших мешках таскали в лес за несколько километров. После каждого цикла измерений колбы мыли в ближайшем ручье и сушили на солнце. Каждое измерение занимало 1Ѕ -2 часа. Работа была утомительной и мало производительной. Как писала по этому поводу Ася Якшина:

Трутся колбы, бьются колбы,

Все усыпано стеклом

Посмотрел бы кто, пришел бы

На науку кверху дном.

В темноте дубы не дышат

И на солнце не едят.

Иль мольбы моей не слышат,

Иль внимать ей не хотят.

Щедро дождик поливает

Ежедневный мой приют.

Комары меня терзают

И покоя не дают.

То люксметр меня подводит

В тыщах врет и врет в долях

Гальванометры не ходят

Термопары на соплях

То минорно, то бравурно

В солнцепек и под дождем

Все дышу я в колбы бурно

А душа горит огнем.

В один прекрасный день меня вызвали в Президиум АН и сказали, что нас хочет посетить в лесу немецкий профессор херр Польстер, который изучает фотосинтез лесных деревьев. При этом мне было строго указано, что я должна водить его только по лесу и ни в коем случае не заводить в помещение. Херр Польстер посмотрел на наши колбы и спросил, почему мы каждый день таскаем их в лабораторию, а не оставляем в лесу. "Кнабен (мальчишки)" -только и пролепетала я. (Действительно, как мы ни старались запрятать колбы в лесу, зарывая их в землю или опавшие листья - все равно, мальчишки их находили и били). Мне кажется, что Польстер был очень удивлен моим ответом.

Стоял августовский день. После жары предшествующего дня погода вдруг стала резко холодной. Бедный профессор и его сотрудник были легко одеты и продрогли. Несмотря на запрет, я повела его в избушку лесника. Лесник по нашей просьбе вскипятил молока и я напоила Польстера горячим молоком. Больше мы ничего не догадались приготовить.

Первый автоматический инфракрасный газоанализатор советского производства появился у нас только в начале 70х годов. Его выпускало мелкими партиями какое-то засекреченное КБ для других целей. Мы об этом узнали и полузаконными методами приобрели прибор. Но еще несколько лет мы не могли его наладить и научиться работать на нем. У нас людей с техническим образованием не было. Убедить дирекцию взять на работу в лабораторию инженера мне не удалось. Приходилось периодически выпрашивать у дирекции деньги и брать на временную работу случайных людей, которые тоже ничего толком не могли, а может быть и не старались сделать. Люди эти часто менялись, а иногда среди них попадались и жулики.

Дело наладилось лишь после того, как к нам на работу пришел Аркадий Гурьевич Ковалев. До прихода к нам на постоянную работу одно лето он провел у нас в качестве студента -практиканта Лесотехнического института и занимался анатомией хвои. Он тоже не имел технического образования, но обладал исключительными природными способностями - мог быстро разобраться в устройстве почти любого прибора. Его способности ярко проявились в последующие годы, когда появились компьютеры. С ним наша работа по исследованию газообмена у деревьев поднялась на новый уровень, но это произошло гораздо позже - в конце 70х годов.

Мое и знакомство с херром Польстером продолжалось много лет. В 1962 году Комитет по лесному хозяйству организовал экскурсию в ГДР для лесничих и других работников лесхозов для изучения опыта ведения лесного хозяйства. В ее составе был заместитель министра лесного хозяйства. Попала туда и я. Жили мы в доме отдыха недалеко от Дрездена. Первые два-три дня я не осмеливалась говорить по-немецки и плохо понимала, что говорят немцы. Но через некоторое время стала довольно хорошо объясняться.

Неподалеку от дома отдыха было лесничество. Его главный лесничий после окончания общих экскурсий ежедневно заезжал за нашим зам. министра, брал меня в качестве переводчика и возил по горным лесам вдоль границы с Чехословакией. Это были немногие сохранившиеся к тому времени в Германии естественные лиственные леса. В остальных местах, как я узнала из рассказов лесничего, естественные леса были заменены посадками сосняков и это неблагоприятно сказалось на лесах ГДР.

Лесничий рассказывал, что перед войной он был членом организации Гитлер-югенд, а во время войны служил в оккупационных войсках во Франции. После войны он хотел пойти учиться в технический ВУЗ, но, как он выразился "Наша партия сказала, что для страны сейчас важнее налаживать лесное хозяйство, и я стал лесничим" "Какая партия?"- переспросила я. , ведь только что он рассказывал, что был членом фашистской партии. Но он спокойно ответил "Наша коммунистическая партия". У меня создалось впечатление, что такой переход от фашизма к коммунизму прошел для него спокойно, без душевных переживаний.

Узнав, что лаборатория херра Польстера находится недалеко от места, где мы жили, я попросила разрешения посетить его. Ему позвонили, и он приехал за мной. В его лаборатории собралась много сотрудников, и мы оживленно обсуждали общие вопросы нашей работы. Меня несколько удивило, что немцы в основном спрашивали меня о методических деталях работы, а не о принципиальных вопросах. И второе, на что я обратила внимание - в лабораторном помещении было почти пусто -не было видно приборов. У нас же, при нашей бедности, все химические столы были заставлены приборами и посудой. Когда я спросила об этом Польстера, он ответил, что у них в лаборатории стоят только те приборы, с которыми непосредственно в настоящее время работают. Когда прибор не нужен, его тут же увозят. Если понадобится какой-то другой прибор, достаточно сказать об этом секретарю, и на следующтй же день прибор привезут в лабораторию, если он производится в ГДР. Если же это прибор иностранный, то чтобы его достать потребуется несколько дней. Я очень позавидовала немцам - ведь у нас, чтобы достать прибор или другое оборудование, нужно было заказывать его за год, и то без гарантии, что я его через год получу. Потом Польстер пригласил меня к себе домой обедать и познакомил со своей семьей, а затем повез в очень красивое место - так называемую Саксонскую Швейцарию. Там с крутых холмов можно было видеть широкие долины, границу между ГДР и Чехословакией, железную дорогу вдоль границы и идущие по ней поезда, старинные замки на других отдаленных холмах. Помню, что он спросил меня, не немка ли я (судя по фамилии). Когда я сказала, что я еврейка, это не произвело на него впечатления.

В следующий визит Польстера в Москву -зимой на какое-то совещание-я уже чувствовала, что должна ему отплатить за его гостеприимство. Приглашать иностранцев домой было строго запрещено, но я убедила сопровождающих его наших "деятелей", что было бы невежливо не сделать этого.

К тому времени - это уже был 1965 год - мы с мамой купили двухкомнатную кооперативную квартиру. После нашей коммуналки она мне казалась роскошной. Особенно я гордилась тем, что я владелица собственной ванной.

Я устроила пышный обед, приобрела в магазине "Дары природы" медвежьего мяса и пригласила на обед своих сотрудников. Польстера все интересовало в нашей квартире - он простукивал стены, ощупывал пол, все внимательно рассматривал.

Примерно через год Польстер пригласил меня на международный симпозиум по водному режиму и фотосинтезу леса. Симпозиум был не очень многолюдным. Из иностранцев на нем, кроме нас, были австрийцы, швейцарцы и поляки. Советская делегация состояла из пяти человек. Многие участники совещания впервые видели советских ученых и с любопытством к нам присматривались. Я сделала по-немецки два доклада - один о водном режиме лесных посадок в степи, а другой о световом режиме леса.

В один из вечеров Польстер пригласил несколько человек, в том числе меня и В. А. Алексеева ( специалиста по световому режиму леса, в то время сотрудника БИНа) к себе на ужин. Присутствовавшие на ужине австрийцы и швейцарцы впервые близко общались с советскими учеными и с большим любопытством приглядывались к нам. . Алексеев по-немецки не говорил и только наблюдал за происходящим Я же с большим трудом старалась понять многочисленные вопросы, обращенные ко мне по-немецки и ответить на них. Нам налили по рюмке сухого вина и пригласили выпить за здоровье хозяина. По русскому обычаю, я сразу же опрокинула всю рюмку и увидела сердитое лицо Алексеева, обращенное ко мне. Как выяснилось, остальные гости только слегка пригубили из рюмки, и весь остаток вечера мелкими глоточками тянули оставшееся вино. Лишь перед уходом нам всем налили еще по рюмочке. На вечере спрашивали у Польстера о его впечатлениях о жизни в Советском Союзе, в частности о том, был ли он на квартире у советских людей. Польстер, что был у меня дома, и что квартира у меня современная, но чрезвычайно миниатюрная

Многие разговоры между немцами и австрийцами касались впечатлений прошедшей войны. Вспоминали погибших ученых. Помню, что я спрашивала у австрийского ученого Лархера, работавшего в Альпах, как он туда доставляется. В ответ он спросил меня: "Ведь Вы в своих степях вероятно не на лошадях ездите?" Знал бы он, как нам с рабочей приходилось ездить на бочке! В следующий Новый год Лархер прислал мне поздравительную открытку, на которой он был сфотографировал в Альпах рядом с вертолетом. .

Потом я еще не один раз встречалась с Польстером на совещаниях. Он всегда говорил, что не понимает по-русски. Но однажды Заленский на одном из совещаний, где мы были все вместе, обратил мое внимание на то, что у Польстера очень уж осмысленное выражение лица, когда он слушает русскую речь. И действительно, впоследствии, когда наше знакомство было уже достаточно продолжительным и дружеским, и впечатления войны, в которой мы были противниками, отдалились, Польстер рассказал мне, что он воевал в России, быстро сдался в плен и несколько лет провел в нашем плену. Последний раз я виделась с Польстером в ГДР в1985 году, незадолго до его смерти. Он уже был на пенсии. Мы сидели с его семьей в их загородном домике, они вспоминали войну, а жена его рассказывала, как во время бомбежек Дрездена она прятала в подвал оставленные херром Польстером приборы для фотосинтеза ( те же колбы, которыми мы еще продолжали работать у себя в лесу).

После знакомства на совещании 1966 года с австрийцем Лархером, (впоследствии автором широко известного учебника по экологической физиологии) - чрезвычайно живым, веселым и остроумным человеком, мы долго переписывались и обменивались книгами.

В 1975 году Лархер приехал на Международный Ботанический Конгресс в Ленинград. После одного из заседаний мы с ним гуляли по городу и он восхищался добродушным характером русских людей. Особенно ему нравилось то, что русские жалеют пьяниц и в транспорте уступают им место, а сами пьяницы тоже весьма добродушны. "А у нас, -добавлял он- все пьяницы злые и дерутся". Следующая встреча была в Москве еще через несколько лет. - Я водила его в ИФР, в Ботанический сад АН, показывала достопримечательности Москвы

Вообще во вторую половину 70х годов наши контакты с иностранцами стали более оживленными. Я познакомилась с чешским ученым Яном Чермаком - специалистом по водному режиму лесных деревьев, приглашавшим меня в Чехословакию для совместной работы. Но в то время было почти невозможно получить разрешение для такой работы, да мне и не очень хотелось заниматься водным режимом

Наши встречи на разных совещаниях и переписка продолжаются уже много лет.

На Международном Ботаническом Конгрессе завязалось знакомство с финнами -П. Хари, А. Мякела и другими, которые в течение многих лет занимались изучением светового режима и фотосинтеза сосняков Финляндии. Впоследствии эта группа ученых стала работать совместно с Россом и его командой и с физиологами из Карелии под руководством Л. К. Кайбияйнена, регулярно приезжала в Эстонию и Петрозаводск, где я с ними встречалась на совместных совещаниях

Но в рассказах о моих контактах с Польстером и Лархером я сильно забежала вперед. Вернусь к началу 60х годов. В 1961 году в Москве проходил Международный биохимический конгресс. И тут для наших ученых открылся новый мир - большинство иностранных докладов на конгрессе было посвящено новой области науки - молекулярной биологии. Первые ее ростки появились в сборнике школы Бенсли в 1947 году. В нем излагались новые методы выделения и химического анализа субклеточных частиц. Дмитрий Анатольевич после прочтения этой книги был в восторге и предсказал новым методам исследования большое будущее. Но для остальных ученых книга прошла почти незамеченной. Этому способствовало также то, что в те годы чтение и цитирование иностранной литературы, а тем более похвалы иностранным работам не поощрялись. Поэтому о молекулярной биологии нашим ученым почти ничего не было известно. После Конгресса в нашей физиологии и биохимии начался "молекулярный бум" - был открыт новый институт молекулярной биологии, многие исследования в других институтах были перестроены на "молекулярный" лад. При этом, как это часто бывает, произошел "перекос" - в угоду модной новой науке было забыто экологическое направление работ в физиологии растений, которое до этого господствовало. Очень часто результаты, полученные на выделенных органеллах, пытались без оговорок переносить на целое растение, растущее в природной обстановке. Прошло много лет, прежде чем физиологи поняли ( и то не все и не до конца), что работа изолированных органелл очень сильно отличается от их работы в целом растении, и что результаты, полученные при исследованиях на разных уровнях организации, непосредственно несопоставимы.

Резкому изменению направленности исследовательских работ в области физиологии растений способствовало также то, что в году прежнего директора ИФРа академика Н. А. Максимова, известного по работам в области экологической физиологии, сменил биохимик Андрей Львович Курсанов. Соответственно довольно быстро стало меняться и направление работ Института. Темы новых исследований стали более близкими к биохимии, а не к физиологии, а эколого-физиологические исследования стали вытесняться молекулярными. Это стало особенно заметным по мере того, как умирали старые заведующие лабораториями института - Петинов, Туманов, Чайлахян, Генкель, Ничипорович и их многолетние сотрудники. Я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что сейчас в Лаборатории фотосинтеза с трудом можно отыскать человека, который умеет измерять интенсивность фотосинтеза у растения в поле.

Новое поколение ученых-физиологов - "внуки" ушедших в 70-80е годы стариков- в большинстве своем не знает жизни растения, как целого организма и компонента фитоценоза. Они работают по преимуществу с суспензиями изолированных органелл и изучают отдельные ферментативные реакции, не задаваясь вопросом о том, как работает вся система.

Правда, за границей уже пошел обратный процесс. Слово "экология" стало модным и эколого-физиологические исследования, проведенные гораздо более совершенными методами, вновь котируются. Но, вероятно, как и всегда, до наших физиологов эта волна дойдет лишь через несколько лет.

Наряду с этим в нашей стране с 70х-80х годов идет довольно интенсивное развитие лесных эколого-физиологических исследований. Однако занимаются этим не физиологи по образованию, а специалисты другого профиля -лесоводы, климатологи, ботаники. Как правило, они овладевают методами исследования в какой-то одной из областей экофизиологии - чаще всего их интересуют проблемы водного режима и газоообмена углекислого газа, но недостаток знаний по общей физиологии растений, часто неумение правильно объяснить полученные результаты, в их исследованиях явственно ощущается.

Но продолжу рассказ по порядку.

В конце 60х годов у меня появились три аспиранта - Александр Георгиевич Молчанов, Владимир Викторович Мамаев и Виктор Викторович Лебедев. Первые два были по специальности лесоводами, третий - климатолог из Университета. К сожалению, самый способный и наиболее хорошо подготовленный из трех -Виктор Викторович Лебедев вскоре ( в 30летнем возрасте)умер от рака горла, так и не успев закончить аспирантуру.

Наша основная группа к тому времени уже много сделала в области исследований светового режима леса и углеродного баланса у лесного подроста. Две сотрудницы лаборатории - Инна Соломоновна Малкина и Анастасия Михайловна Якшина защитили на эти темы кандидатские диссертации.

В 1967 году сотрудник Института физиологии растений Леон Натанович Белл, который в то время был организатором заседаний Московского семинара по фотосинтезу, пригласил меня сделать доклад на семинаре. Биография Л. Н. Белла необычна, и о нем следует немного рассказать Он родился и рос первые 20 лет жизни в США. По приезде в СССР кончил физфак МГУ и работал на Памире ( на экспериментальной базе Физического Института АН СССС, рядом с биологами) по изучению космических лучей. В конце 40х годов ему наряду с другими физиками-евреями, запретили этим заниматься, и он начал работать в области фотосинтеза. Знание физики ему в этих исследованиях очень пригодилось, он нашел свою "нишу" и довольно скоро защитил докторскую диссертациюпо механизму фотосинтеза.

Мы с Л. Н. Беллом долго обсуждали, какую тему мне лучше выбрать для доклада, и решили, в связи с тем, что наша группа занимается световым режимом и подростом в лесу, что целесообразно мне сделать обзорный доклад о физиологических основах теневыносливости древесных пород. Доклад был очень хорошо принят.

Анализ литературы показал мне, что в вопросе о механизме теневыносливости еще очень много белых пятен, и тогда я решила экспериментально заняться их исследованием. Эти исследования в общем шли в том же русле, что и остальные исследования нашей группы. Работала я интенсивно и через примерно 8 лет смогла уже написать монографию и предъявить эту работу как докторскую диссертацию. Поэтому "крестным отцом" этой работы я считаю Л. Н. Белла.

Правда, мне не повезло - как раз в то время ужесточились и резко менялись требования, предъявляемые к докторским диссертациям. Требовалось, чтобы диссертация с одной стороны открывала новое направление в науке, а с другой - давала практический результат. Поскольку оба требования были трудно совместимыми и новыми и для ученого совета и для ВАКа, никто не знал, как их применять. Мне посоветовали не рисковать и немного подождать, пока все это не утрясется. Наконец, в 1978 году на ученом совете в ИФРе я защитила диссертацию.

Работа нашей группы высоко котировалась в нашем учреждении. Многие наши работы были известны и хорошо оценивались и за его пределами - и у нас в стране и даже заграницей. Казалось бы, все шло хорошо. Но, забегая далеко вперед и оценивая свою деятельность со своей современной точки зрения, к сожалению принуждена признаться, что я не удовлетворена результатами своей работы. Мне не удалось воспитать из сотрудников таких энтузиастов, для которых работа была бы главным делом жизни, как мне этого хотелось. Наиболее способной, творческой личностью в коллективе была Катя Акулова. Она была не москвичка и прописать ее в Москве нам не удавалось. Через некоторое время она ушла от нас во вновь организованный в Пущине Институт фотосинтеза и вскоре стала там заведующей лабораторией. По глупой случайности она очень рано погибла - в 40летнем возрасте во время путешествия по Байкалу попала под машину.

Две другие сотрудницы- Инна Соломоновна Малкина и Анастасия Михайловна Якшина, хотя и защитили диссертации и успешно работали, тем не менее не "горели" интересами работы, не знали английского языка и недостаточно читали. . Семинары наши нельзя было сравнить с кипучими семинарами у нас на кафедре, полными ожесточенных споров. Для этого у меня нехватало живости и темперамента Дмитрия Анатольевича, а у сотрудников -квалификации и интереса. Сейчас обе эти сотрудницы уже на пенсии. Единственный сотрудник, продолжающий сейчас работать по газообмену СО2- мой бывший аспирант Александр Георгиевич Молчанов. В результате сейчас у меня не осталось научной школы. .

Я часто спрашиваю себя - что этому виной - то ли моя неспособность воспитать и увлечь сотрудников так, как это делал с нами Д. А. , то ли невозможность подобрать кадры ( ведь Д. А. мог подобрать себе наиболее увлеченных из студентов, а мне приходилось довольствоваться теми, что есть в наличии), то ли противодействие дирекции работе нашей группы после того, как директором Института лесоведения стал С. Э. Вомперский ( с 1978г), то ли наконец, это веяние времени. Безусловно, наряду с моей виной действовали и объективные причины. И некоторым утешением мне служит то, что такое положение - повсеместное разрушение существовавших прежде и отсутствие современных научных школ- характерно не только для очень многих разделов физиологии растений, но и целых отраслей науки.

Чтобы закончить мои воспоминания, расскажу еще об интересных и необычных событиях, произошедших в нашей семье.

Как я писала в первой части своих воспоминаний, в семье моих дедушки и бабушки было 10 детей. В 1913 году, в связи с печально знаменитым делом Бейлиса в Киеве были еврейские погромы. Один из братьев мамы, Миша, которому тогда было 17 лет, решил по этой причине уехать в Америку, а потом перевезти туда и всю семью. Но в Америке ему не повезло - он несколько лет не мог найти приличной постоянной работы. В 1917 году, узнав о революции в России, он решил вернуться, причем собирался ехать в Россию из Сан-Франциско через Сибирь. Но началась гражданская война, путь был опасным. Нужно было переждать, а пока он решил съездить в Японию, а потом в Австралию. В Австралии он женился, появились дети, и возвращение в Россию было отложено. До 30х годов он переписывался с бабушкой и дедушкой, потом это стало невозможным. В 1974 году другой мамин брат решил узнать о судьбе Миши и его семьи и подал заявление в Красный Крест. Красный Крест, как мы узнали позже, подал объявление о розыске в несколько Австралийских газет. Довольно скоро мы получили ответ. Оказалось, что Миша к тому времени уже умер, но его дети хотели бы контактировать с нами. Вскоре к нам приехала Мишина внучка Рут( дочь его умершей дочери Евы), а еще через год два его сына - Норман и Ян. Сыновья Миши привезли его дневник, написанный в 1913 году, где описывалось время перед его отъездом и сам отъезд. Поскольку Мишина вдова и его потомки не знали русского языка, они этот дневник прочесть не могли.

Норману в тот год исполнилось 50 лет, Ян был значительно моложе. Мы с Норманом были близкого возраста и быстро подружились. Русского языка братья не знали, я с трудом объяснялась по-английски, но это нам не мешало и мы каким-то непонятным для меня образом понимали друг друга. Потом и Норман и Ян приезжали к нам еще не раз с женами. В промежутках между приездами мы с Норманом писали друг другу длинные письма и из них и его рассказов я узнала историю австралийской ветви нашей семьи. В 1983 году я по их приглашению побывала в Австралии. Как я узнала, Миша был портным, но, по-видимому, не очень квалифицированным. Он разъезжал по деревням, принимал заказы, а потом их развозил. У него было пятеро детей. Это были годы экономического кризиса. Жили они очень бедно, часто голодали. Старшая дочь Ева была медсестрой. У нее было трое детей и она очень рано умерла от рака. Вскоре умер и ее муж. Детей воспитывала бабушка и Норман, который официально был их опекуном. Старший сын Миши Давид рано начал работать и помогал отцу в его портновском деле. Слкдующим по возрасту был Норман. Когда Норману исполнилось 15 лет, отец забрал его из школы (до 15 лет дети в Австралии обязаны учиться). Учителя уговаривали его не делать этого, так как Норман очень способный. Но Норман все же начал работать, а по вечерам продолжал учиться. В 1939 году Австралия вступила в войну с Японией. Когда Норману исполнилось 17 лет, он устроился матросом на военный корабль. После окончания войны он уже в качестве офицера служил на корабле США, который снабжал продовольствием внутренние районы Китая. Об этом периоде своей жизни он написал несколько рассказов, которые были напечатаны в Австралийских журналах. В 1946 или 47 году на корабле обсуждался вопрос о возможности нападения США на Советский Союз. Норман сказал: "Русские так сильно пострадали от войны, не надо на них нападать". Его немедленно уволили. Приехав из США в Австралию, он поступил на курсы бухгалтеров, довольно быстро их закончил и к моменту нашего знакомства работал, по его выражению "публичным бухгалтером" - то есть, обслуживал несколько небольших учреждений, не имевших своей бухгалтерии. Потом он открыл свою контору и как рассказывал мне другой его брат, в 80е годы он уже стал миллионером. Жена Нормана Одри биохимик, доцент Университета в Сиднее. У них двое сыновей, оба получили высшее образование.

Интересна биография следующего брата - Раймонда. После установления в Германии фашистского режима один из немецких эмигрантов подружился с Мишиной семьей. Он был богатым человеком и был владельцем магазина готового платья. Он предложил кому-нибудь из Мишиных детей помогать ему в магазине с тем, что впоследствии он сделает мальчика своим наследником. Норман от этого предложения отказался, а Рей с удовольствием его принял. Рею было тогла лет 12-13. Через несколько лет, когда Рею было 17 лет, старый хозяин умер. Родные советовали Рею продать магазин, боясь, что он не сможет справиться с торговлей самостоятельно. Но он решил, то сможет сам вести дело, и вскоре оно пошло у него настолько хорошо, что он смог значительно расширить торговлю и приобрести еще несколько магазинов. Как говорили мне братья Рея, у него рано появились средства и поэтому он смог рано жениться. Когда я познакомилась с ним в Австралии в 1983 году, Рей уже отошел от дел (хотя в то время ему еще не было 60 лет), продал свои магазины и проводил время, читая газетные объявления о купле и продаже разных товаров. Иногда он занимался покупками и перепродажами. Больше его ничто не интересовало.

Последний сын Миши Ян родился много позже остальных детей - в 1939 году. Он единственный из них получил высшее образование. После окончания Сиднейского университета он решил попутешествовать. Денег у него не было, ездил в основном автостопом. Время от времени он останавливался в каком-либо месте и нанимался в репетиторы, обучая детей английскому языку. Заработав денег, двигался дальше. Так в течение 5 лет он объездил Европу и обе Америки, в том числе сплавлялся на лодке по Амазонке. После приезда домой он увидел, что все его бывшие сокурсники уже устроены, и ему, не имеющего опыта работы, трудно будет с ними конкурировать. Тогда он пошел в библиотеку и начал знакомиться с литературой о жизни Сиднея. Как выяснилось, в Сиднее было очень мало кофеен, и Ян решил открыть кофейню. Он нашел действующую кофейню и попросил хозяина научить его своему ремеслу. Хозяин согласился с условием, что Ян не будет торговать в его районе. Затем Ян купил полуразрушенный сарай, отремонтировал его и навел уют. Потом он изготовил маленькие рекламные объявления и приклеивал их на стекла стоявших вблизи автомашин. Чтобы привлечь посетителей, Ян устраивал в своей кофейне выставки чайников и кофейников, рассказывал анекдоты, и очень скоро его кофейня превратилась в хорошо посещаемый клуб.

Со временем он открыл еще несколько кофеен в разных районах. Он очень увлечен своим делом, систематически ездит за границу, покупает так разные приборы для жарки и варки кофе и даже написал большую иллюстрированную книгу о чае и кофе. У него три дочери, одна из них - журналист.

В 1983 году Норман и Ян пригласили меня в гости. Полет до Австралии с посадкой в Бомбее и пересадкой на самолет английской авиакомпании в Сингапуре продолжался более суток (22 часа чистого летного времени). Жила я у Нормана в небольшом одноэтажном домике в предместье Сиднея. В день моего приезда в Австралии были выборы премьер-министра и членов парламента. Я сразу же пошла посмотреть на голосование. Все для меня было любопытно и странно и стоящие по дороге на избирательный участок люди со списками и процедура голосования. Как оказалось, в списках каждая партия перечисляла в определенном желательном для нее порядке всех утвержденных для голосования кандидатов. Избиратель при голосовании ставил против фамилий порядковый номер кандидата, который он считал нужным( первый номер - наиболее желательный). Избранным считался кандидат, который набрал меньшую сумму очков. Весь остаток дня по радио и телевидению передавали каждый час результаты голосования по каждому району. Вся семья с большим интересом прислушивалась и спорила о шансах того или иного кандидата. Для меня это было ново и необычно - ведь у нас результат выборов был предрешен заранее и ничнго нового и интересного не представлял.

Вечером, после того как я основательно выспалась, вся большая семья собралась в доме Нормана - для них это была первая встреча с "русской" родственницей. По-видимому, они представляли нас почти полудикими людьми - во всяком случае, жена Нормана после нескольких дней общения сказала мне с удивлением "Оказывается, с тобой можно обо всем разговаривать".

Я пробыла в Австралии месяц и она произвела на меня неизгладимое впечатление. На следующее после приезда утро я проснулась от странных "хохочущих" птичьих криков - оказалось, это кричали кукабары, летевшие на кормежку. Я слышала, что одно время крики кукабар даже служили позывными австралийского радио. А в вечерних сумерках можно было наблюдать стаи пролетавших мимо летающих лисиц. Во время завтрака к нам на террасу прилетали местные сороки и брали еду с рук.

Мои родственники по-очереди возили меня осматривать Сидней и его окрестности. Мне очень понравился национальный парк, населенный полуручными кенгуру, страусами и коала и говорящими какаду. У входа продают еду для зверей, и когда я вошла в парк, большая толпа кенгуру обступила меня, залезая мордочками в сумку. На ветвях деревьев висели спящие коалы.

Большинство людей, работающих в Сиднее, живут в пригороде в небольших особняках с садиками. В Сидней они доставляются на электричке, которая в городе уходит под землю, превращаясь в метро. Центральная часть города почти исключительно деловая, с оффисами и большими магазинами в высотных домах. Наиболее живописная и примечательная часть города примыкает к заливу, разделяющему город. Через залив проложен мост оригинальной конструкции (Харбор бридж), которым все австралийцы очень гордятся. Еще более оригинально здание оперы на берегу залива около моста.

Видела я в Сиднее и аборигенов. В городе это в основном сильно опустившиеся пьяницы. Но внутри континента, на бескрайних овечьих пастбищах, как мне говорили, это искусные пастухи и стригали овец. Большая часть аборигенов живет на севере страны, в тропиках. Там устроены резерваты, где аборигены живут своими племенами, занимаясь охотой и собирательством. Чтобы не нарушать их привычного уклада жизни, доступ белых людей туда сильно ограничен.

Чтобы показать мне внутреннюю часть страны, Норман и Одри повезли меня в Канберру. Мы перевалили через сравнительно невысокие, но трудно проходимые Голубые горы, идущие с севера на юг почти вдоль всего континента на расстоянии 70-80 км от побережья и отделяющие побережье от центральной части страны. Пейзаж сразу резко изменился. Вместо зеленых оживленных и густо населенных городков вдоль дороги, мы сразу увидели почти безлюдную выжженную равнину с проплешинами красной почвы. По равнине, отгороженной от дороги проволокой, бродили овцы и иногда среди овец кенгуру. На телеграфных столбах вдоль дороги на высоте свыше 2м виднелись отметки с надписями -"во время ливня дорога затопляется до этого уровня". Как мне объяснил Норман, дождей в этих местах иногда не бывает по несколько лет. Но если пойдет ливень, то эта бессточная равнина сразу затопляется. При этом много живых существ погибает.

Обратно мы возвращались по другой дороге - перевалили через горы южнее Канберры и дальше ехали по зеленому и густо населенному побережью. Интересно было посещение Сиднейского Университета. Знакомые попросили меня повидаться с их товарищем - заведующим кафедрой русского языка и литературы Сиднейского Университета, уехавшим из СССР лет 10-15 до этого и дали мне письмо к нему. Меня привел к нему Норман. Этот человек, кажется, его звали Миша (фамилии я не помню), встретил меня с радостью. У него был час свободного времени, и мы оживленно проговорили, обсуждая новости русской литературы. . Он рассказал, что его ученики - в большинстве своем выходцы из семей русских эмигрантов, приехавших в Австралию или после гражданской войны, или после продажи КВЖД. Семьи бывших белогвардейцев до сих пор настроены крайне монархически.

Миша пригласил меня в гости, но просил прийти без брата, так как в присутствии Нормана мы вынуждены были говорить по-английски. Помню, как Норман долго пытался выяснить у меня, следует ли мне поесть, прежде чем идти в гости, или меня там накормят. Для меня не было сомнений в том, что гостей всегда угощают. Но Норман объяснил, что в Австралии, если приглашают, то либо говорят, что приглашают на обед, либо дают только чай или сок. Оказалось, что жена Миши - диктор радио. Они поставили мне пластинку с записью ее чтения "Реквиема" Анны Ахматовой. У нас в то время это была запрещенная литература. Миша мне много и восхищенно рассказывал о Набокове, который тоже был у нас не только запрещен, но даже упоминать о его существовании нельзя было. Миша и его жена рассказали мне о причинах отъезда из СССР. В то время его сын ходил в детский сад. В очередной день рождения Ленина воспитательница рассказывала детям, какой дедушка Ленин хороший. Мальчик сказал: "А папа говорит, что Ленин плохой". Воспитательница ответила: "Ты, наверное, не понял, папа не мог так сказать", а потом сделала замечание родителям. Тогда Миша и решил уехать, чтобы не врать своим детям. Вскоре к Мише пришли знакомые, тоже выходцы из СССР, и мы все вместе пошли в Китайский ресторан.

Интересных впечатлений и встреч у меня в Австралии и на обратном пути было еще много. Но это уже отдельная тема.

С тех пор прошло 20 лет. Многое переменилось и в жизни нашей семьи и в жизни страны. Умерло все старшее поколение семьи. В 1974 году умер отец Оси и мой дядя Яша. В 1979 году один за другим умерли родители Миры. В 1980 году заболела моя мама. Мира приехала из Новосибирска, где она более 40 лет проработала на заводе, ко мне, помогать ухаживать за мамой. После сравнительно недолгой болезни мама умерла. Потом, в течение последующих 10-15 лет умерли мои оставшиеся . дяди и тети. После смерти моей мамы Мира ушла на пенсию и осталась жить со мной. Еще будучи студенткой она хорошо овладела английским языком. Живя со мной, она вела наше хозяйство и занималась переводами технической и научной литературы. В моей "взрослой" жизни эти годы, когда я жила вместе с Мирой, были наиболее беззаботными. На время моего отпуска мы с ней покупали туристские путевки и ездили на Алтай, на Иссык-Куль, плавали по Лене. Эти живописные места и теперь ясно стоят у меня перед глазами. Зимой мы регулярно катались на лыжах. Наша последняя поездка была в дом отдыха под Одессой. В 1987 году Мира умерла от меланомы в возрасте 64 лет. В этой ранней смерти мы обе были виноваты - у Миры на плече была родинка, которая начала чесаться и кровоточить, и мы не нашли ничего лучшено, как греть ее на солнце на Одесском пляже. Результат не заставил себя ждать...

Теперь из 14 человек поколения моих двоюродных братьев и сестер в живых осталось 8, из них 4 в Австралии. Мои братья Миша ( родившийся в 1933 году у маминой младшей сестры Люси) и Ося с семьями в 90х годах уехали в Израиль. Два года назад умерли мои двоюродные сестры Зина (га три года старше меня) и Дина (моя ровесница). Месяц назад умер Яша. Из нашего поколения нас здесь осталось двое- моя сестра и ровесница Бэлла и я. Мы теперь старшие в роде.

Когда я думаю о прожитой мною долгой жизни, я часто вспоминаю эпизод, случившийся со мной около 40 лет назад. Тогда я только что перенесла операцию и лежала в реанимационной палате с острой болью в тяжелом состоянии. В полубреду я подумала "Я больше не могу терпеть. Что же это значит? Если я не смогу терпеть, я умру?" И тут же я стала думать о себе в третьем лице "Какая это была жизнь? Она много работала, старалась и сделала все, что могла. Ей не страшно умирать".

Теперь, с ясным сознанием, я могу более критично отнестись к себе.

Мне повезло - у нас была дружная семья. Мои родители 40 лет прожили в любви и согласии. Мне повстречалось много хороших и интересных людей. И самое главное - у меня был Учитель, который не только научил меня специальности, но и сделал мою жизнь целенаправленной, воспитал во мне оптимистическое отношение и интерес ко всем проявлениям жизни.

Но я сделала далеко не все, что могла. И самое главное - я не уберегла своего Учителя, хотя могла бы сравнительно легко это сделать. Достаточно было простой чуткости...

Были и другие моменты жизни, которые я хотела бы переделать. Но вернуть ничего нельзя...



 

ч. 1 ... ч. 3 ч. 4 ч. 5 ч. 6