Цельникер Ю. Л воспоминания

ч. 1 ... ч. 2 ч. 3 ч. 4 ч. 5 ч. 6

Через несколько дней я уехала в Джаныбек, а Д. А. - в Геленджик.

Климат и условия жизни в Джаныбеке были гораздо более суровыми, чем в Деркуле. Сам стационар еще только строился, и первое время мы жили в поселке при железной дороге Москва-Астрахань, в нескольких километрах от стационара. . В этом поселке и в нескольких окрестных поселках жило много религиозных сектантов, высланных сюда царским правительством. Среди них преобладали "субботники" - русские люди, принявшие иудейскую веру. Хозяйка дома, где мы жили, Сарра Абрамовна Рогожкина, рассказывала, что ее старшие братья и сестры - православные, а младшие, родившиеся после того, как их отец принял иудейскую веру, - субботники. Жили в поселках очень бедно. В отличие от черноземного Деркуля с огородами на приусадебных участках, здесь вокруг домов все было голо. Земледелие в этом районе возможно только на маленьких изолированных участках - в западинах, вкрапленных в совершенно ровную безводную равнину. Когда хлеба созревают, их приходится тщательно охранять от сусликов, которых там очень много. Поэтому летом вокруг каждого засеянного участка ходит круглосуточно человек со специально натренированной на ловлю сусликов собакой.

Вскоре на стационаре построили несколько домиков для лабораторий и столовую. Сотрудники жили в палатках. Питание было общественным. Была повариха. Продукты, так же как в Деркуль, завозили машинами весной с санаторно-курортной базы АН СССР. Их стоимость потом вычитали из зарплаты. На стационаре был один колодец с солоноватой мутной водой, но летом и он почти пересыхал. Поэтому его закрывали и запирали на замок, утром давали немного воды для умывания, а в остальное время дня им пользовалась только повариха.

Однажды мы с лаборанткой вернулись на стационар после поездки в окрестные посадки. Было очень жарко, мы были потные и пыльные. Лаборантка улучила момент и украла из колодца полведра воды для мытья. Об этом узнал А. А. Роде и на очередном собрании ругал несознательных товарищей, позволяющих себе воровать воду (к счастью, он не назвал нас по фамилии).

. А. А. Роде очень внимательно и осторожно подходил к подбору сотрудников для работы на стационаре - брал их только по рекомендации уже известных ему людей и учитывал не только деловые качества, но и характер человека. Поэтому в Джаныбеке подобрался особый коллектив людей, увлеченных своей работой и совместимых друг с другом. Сам А. А. Роде был тяжело больным человеком. Из-за какой-то болезни позвоночника он едва передвигался на костылях. Тем не менее он постоянно ездил в экспедиции, много работал, и подавал всем пример дисциплинированности и выносливости. При внешней суровости и требовательности, он был очень справедливым человеком Сотрудники его любили. В моей памяти он остался как один из немногих кристально честных крупных ученых и светлых личностей, с которыми я была близко знакома

А. А. Роде очень любил фотографировать животных. В Джаныбеке он иногда часами высиживал у норки тарантула, дожидаясь с киноаппаратом, когда тарантулиха вынесет на спине своих детей и будет греть их на солнце. Когда он узнал, что у меня дома живет прирученная белка, он попросил у меня разрешения после возвращения в Москву осенью прийти ко мне в гости, чтобы снимать ее. Потом у него дома я с несколькими сотрудниками смотрела снятый им фильм.

22 апреля 1951 года был день рождения А. А. Роде. Ему исполнялось 55 лет В домике поселка был устроен праздничный ужин, а потом мы долго сидели и пели хором.

В Москву я вернулась 1 мая и сразу же спросила маму, слышала ли она что-нибудь о Дмитрии Анатольевиче, успокоился ли он. Мама со странным выражением лица ответила: "Да, теперь успокоился". Вскоре раздался звонок телефона. Звонила Дагмара Густавовна Жмур. Она извинилась, что портит мне праздник и сказала, что Д. А. застрелился. При этом она добавила: "Я не хотела, чтобы Вы впервые узнали об этом в Институте". Первое, что я на это ответила было "Я знала". Очевидно, подсознательно я об этом догадывалась, но до сознания это дошло только после сообщения Д. Г.

Мама рассказала мне, что после моего отъезда к ней приходила Ольга Михайловна. Она провожала Д. А. в Геленджик и была очень обеспокоена унылым видом Д. А. , его потухшим взглядом, пессимистическими высказываниями. Мама сказала ей, что Д. А. нельзя было отпускать одного, что необходимо кому-то из близких немедленно ехать к нему. Самым близким к нему человеком была старшая дочь Марина. Но она ехать не могла - в это время умирала ее мать - первая жена Д. А. Пока родные и близкие совещались и обсуждали, что делать, несчастье уже произошло. Мама упрекала меня за то, что я не рассказала ей о нашем последнем разговоре с Д. А. Если бы я была более внимательной - достаточно было бы в тот вечер не отпускать Д. А. от себя, а отвести его к маме. Она, как психиатр, знала бы, что делать, и несчастье можно было бы предотвратить. Возможно, Д. А. и ждал от меня такого приглашения. К сожалению, я об этом не догадалась.

Я побежала к Ольге Михайловне и мы вместе с ней пошли к Гале Чихачевой - бывшей студентке кафедры, которая в Геленджике работала лаборанткой у Д. А. и первая обнаружила случившееся. Галя рассказала, что это произошло утром в воскресенье 22 апреля. Сотрудники уехали на базар, а Д. А. остался в доме один и выстрелил себе в рот из охотничьего ружья.

Потом я узнала, что Д. А. все же ходил к В. Н. Сукачеву и просил взять его в Институт, но В. Н. ему отказал. Со своей точки зрения В. Н. был прав - зная несдержанный характер Д. А. и большое число недоброжелателей в Институте, можно было с уверенностью сказать, что пребывание в нем Д. А. еще более осложнит обстановку, и может быть даже поставит под угрозу само существование Института. Он и так все время висел на волоске.

Свою вину за то, что случилось с Д. А. , я чувствую все время. Мое недостаточное внимание к нему в тот момент объяснялось и неопытностью и некоторыми личными причинами. При этом я понимаю, что виновата не я одна: около него были близкие люди, которые встречались с ним гораздо чаще, чем я, и не могли не видеть, что у Д. А. тяжелый нервный срыв. Об этом мне говорила, например, Ольга Федоровна Туева. Но, вероятно, они не знали, что нужно делать в таких случаях.

Вскоре Ольга Михайловна проводила меня в Деркуль.

На протяжении последующих двух летних сезонов число сотрудников в Деркуле увеличивалось. Приехала моя сокурсница Ирина Александровна Грудзинская, c двухлетней дочерью Наташей. Она была сотрудницей лаборатории В. Н. Сукачева. Появился Марк Леонидович Бельговский - "формальный генетик", которого два года никуда не брали на работу, а потом зачислили в наш институт знтомологом. Приехал Борис Владимирович Образцов - зоолог позвоночных, "заслуженный брат народного", как его у нас в шутку называли или "прохвессор Тарзян", как звали рабочие. Приехали младшие научные сотрудники - почвоведы, микробиологи, гидрологи. Было много студентов. Наладился четкий ритм и организация жизни. Для всех многочисленных сотрудников был построен панельный 8-квартирный двухэтажный дом. Около дома на усадьбе была кухня, сплетенная из прутьев и обмазанная глиной, в ней - плита, а рядом на улице - стол, за которым наша повариха Дуся три раза в день нас кормила. Многие из нас на весь день уезжали в лес, тогда им вместо второго завтрака выдавали поллитровую бутылку молока и два яйца. Кроме этого, нам приходилось брать с собой в лес 2-3 литра воды. В этом климате обильное питье было необходимо. Как-то я попыталась воздерживаться от питья воды днем и тут же поплатилась за это - у меня начался цистит и случился тепловой удар.

Кормила нас Дуся очень вкусно, хотя и небогато - выбор продуктов был невелик - в основном крупы, мука, топленое масло, которые нам весной привозили на машинах из Москвы. Молочные продукты, яйца, помидоры, покупали на месте. Кроме помидор, в Деркуле росли сливы и арбузы. Других овощей и фруктов там не было. В урожайный год рабочие приносили нам помидоры и сливы ведрами задаром - их был избыток, никто уже не хотел их покупать и девать их было некуда. В комнатах сотрудников помидоры и сливы в середине лета лежали на полу навалом. Мяса было очень мало: иногда на базаре мы покупали живых цыплят, как-то, был такой случай, что мы ездили в ближайший город Беловодск и купили там живого бычка. Нашли человека, который его зарезал, а мясо засолили. При кухне был и наш "зверинец"- в основном это были птенцы сороки и копчика. Питание наше стоило очень дешево. Кроме зарплаты, находясь в экспедиции, мы получали ежемесячно по 900 ( после 61 года -90) рублей и тратили, вероятно, только половину этих денег. Продукты, привезенные из Москвы, выдавал Дусе дежурный сотрудник и он же заказывал меню, а расчет затрат и стоимости питания ежемесячно производил выбранный сотрудник (мы его называли "запипу" - зав. питательным пунктом).

В нашем распоряжении было две грузовых машины (полуторки с "будкой"). Утром в 7 часов утра они отвозили сотрудников и рабочих в лес, а в 5 часов забирали. По дороге рабочие часто пели на несколько голосов красивые украинские песни. После работы мы обедали. Когда обед был готов, Дуся растворяла дверь кухни и начинала накрывать на стол. Это было сигналом и для нас, и для наших питомцев. Первыми прилетали подросшие и уже свободно летающие птицы и садились на крышу кухни. Потом воровато прибегала кошка, а за ней степенно шествовали собаки. Их у нас было несколько - все братья и сестры. Мать их была гончей, хотя и не чистокровной, и следы породы в ее детях еще сохранялись. Считалось, что собаки имеют хозяев - местных жителей. Но те их не кормили и собаки либо подбирали объедки на кухне, либо ловили сусликов и ящериц. Удивительно, что собаки хорошо разбирались, кто приезжий (даже если он приехал в первый раз), а кто - местный житель. Последних они к кухне не подпускали. Осенью, когда мы начинали разъезжаться, собаки подходили к машине и каждого провожали воем.

За столом обычно было очень весело, все подшучивали друг над другом, рассказывали анекдоты и веселые истории. Душой общества был Марк Леонидович Бельговский, легко и быстро сочинявший шуточные стихи. Одно стихотворение я частично помню - это была пародия на популярную "Катюшу" и посвящено Лысенко.

Оно начиналось так:

Зацветали яблони на ветке,

Поплыли туманы над рекой.

В тех цветочках зрели яйцеклетки,

Опылялись собственной пыльцой.

А кончалось словами:

Пусть он вспомнит гены и гаметы,

Сочетанья хромозом поймет.

Пусть картошку бережет на лето,

А науку Мендель сбережет.

Марк Леонидович любил рассказывать неприличные анекдоты, но так как он был человеком остроумным, они у него никогда не звучали пошло.

Рабочие, которые очень внимательно наблюдали за нашей жизнью и своеобразно истолковывали ее, видя популярность Марка Леонидовича в нашем, по преимуществу женском обществе, говорили, что все мы - жены Марка Леонидовича. Поэтому и мы в шутку иногда называли себя "Первая жена, вторая жена" и т. д.

В остроумии с Марком Леонидовичем состязался Борис Владимирович Образцов, а когда приезжал Меркурий Сергеевич Гиляров со своими студентами, он тоже присоединялся к ним. Возникала шутливая перепалка, а все остальные присутствующие буквально катались со смеху. Эта троица называла себя "старые лошади", хотя ни одному из них еще не было 50 лет.

После обеда мы ездили на речку (если шофер соглашался нас отвезти). У меня и у Марка Леонидовича были велосипеды, так что иногда мы с ним ездили на речку на велосипедах, захватив с собой двух (а потом 3х-4 летнюю) Наташу. Потом до темноты более молодые сотрудники и студенты играли в волейбол. Те, кто постарше, смотрели. В сумерках в центре усадьбы раздавались звуки аккордеона - это играла студентка-практикантка Алла (теперешняя жена А. И. Уткина Алиса Григорьевна) и среди деревьев начинали скользить тени - это студенты и отчасти сотрудники бежали к фанерному домику, в котором жил Образцов. Там мы все пели хором, слушали, как Борис Владимирович поет романсы или читает стихи. Это он делал мастерски, так что молодая аудитория до позднего вечера не хотела его покидать. Сам Борис Владимирович шутил: "У меня здесь дом терпимости - я вынужден терпеть всех своих посетителей". Но на самом деле он сам очень любил это молодое общество и скучал, если почему-то его не было.

Время от времени мы по разным поводам ( или даже без повода) устраивали пирушки, сочиняли для них шуточные стихи, готовили хохмы. В начале августа 1952 года мы праздновали 50-летие Бориса Владимировича Образцова. Для этого события я и студентка Бэлла Стриганова сочинили пьесу. Она в сущности не имела сюжета. Ее достоинство было в том, что героями были члены нашего коллектива. В пьесе они совершали нелепые поступки и были легко узнаваемы, так как произносили свои любимые словечки. О существовании такой пьесы мы заранее сказали только Марку Леонидовичу и в столовой забавлялись тем, что обращались к тому или иному из присутствующих с какими-либо вопросами, а тот, не подозревая об этом, отвечал точно "по пьесе". Мы весело смеялись, а все другие не понимали причины этого. Когда на дне рождения пьесу стали читать вслух, ее герои, очень быстро узнав себя, стали сами читать свои роли. Таким образом мы сами себя развлекали -ведь почти никаких других средств развлечения у нас не было. Иногда к нам привозили кино, чаще всего в период перед сенокосом, так как киномеханик надеялся за свое старание получить надел для сенокоса. В день, когда ожидалось кино, дети рабочих, начиная с самых маленьких, уже с утра сидели в ожидании в зале на полу. Вечером, когда начиналось кино, они уже были настолько уставшими, что тут же валились на пол и засыпали.

Насколько я помню, киноаппарат крутили по очереди вручную, а после окончания каждой части фильма приходилось ждать, пока эту часть перемотают обратно. Тогда мы и посмотрели фильм "Тарзан". Он был очень популярен и у нас и у рабочих. После этого мы всем придумали клички и стали называть друг друга именами героев фильма. Поэтому то Б. В. Образцов и стал у рабочих "прохвессор Тарзян"

В середине лета кажется 1952 года к нам в Деркуль после смерти своей жены приехал 84летний отец Марка Леонидовича Леонид Иванович. Агроном по специальности, он когда-то работал в сельскохозяйственном управлении в Полтаве. По его рассказам, однажды один из его сослуживцев показал ему газету с портретами членов политбюро, сказав при этом: "Каковы рожи!"Леонид Иванович ответил: "Да, рожи кирпича просят!". Вскоре его посадили на 4 года. После отбывания срока он не имел права жить в больших городах и поселился с женой в небольшом городе Порхове Ленинградской области. Вскоре после его приезда Марк Леонидович должен был на какое-то время уехать и попросил меня приглядывать за отцом. Отец был полон впечатлений лагеря, и ни о чем не мог говорить, кроме этого. В то время это было чрезвычайно опасно, может быть, не столько для него (если принять во внимание его возраст), сколько для Марка Леонидовича. Поэтому все свое свободное время я старалась проводить с ним и уводить его от остального общества.

Памятным событием тех лет был выход в свет статьи Сталина о языкознании. Нас в обязательном порядке заставляли изучать эту статью, а поскольку в Деркуле мы могли достать только украинскую газету, то вечерами мы собирались и вслух читали эту статью по-украински. Ее заголовок звучал так: "До деяких пытань мовознавства".

Осенью студенты и часть сотрудников уезжали. Жизнь частично замирала и становилось скучно. Марк Леонидович и я купили себе ведро семечек, и темными и холодными октябрьскими вечерами забирались в фанерный домик Бориса Владимировича, там залезали в свои спальные мешки, в темноте грызли семечки и наперебой ругали Сталина и Лысенко

Водопровода, канализации и электричества в Деркуле почти все годы не было. Только под конец нашего пребывания там был приобретен движок, работавший несколько часов по вечерам. Это сильно затрудняло нашу работу - например, сушить образцы почвы и растений приходилось в сушильных шкафах на керосинках, за которыми постоянно нужно было следить, чтобы они не разгорались и не коптили. Нельзя было использовать более или менее сложные приборы, не было холодильников. Но тем не менее все возможное делалось для обеспечения работы. Так, когда мне потребовалось для анализов замораживать растительные ткани, для меня рабочие вырыли глубокую яму и зимой наполнили ее речным льдом. Сверху яму накрыли соломой, и, несмотря на жаркое лето, лед в ней сохранялся до конца августа. Каждую неделю я обязана была посылать Леониду Александровичу отчет о проделанной за эту неделю работе. Он мне регулярно отвечал. В одном из писем он просил меня провести какое-то исследование. На это я отвечала, что у меня для этого нет приборов. И получила гневное письмо из одной фразы: "Приборы нужно заменять мозгами".

Еще в первый год нашей работы в Деркуле выяснилось, что лесные насаждения в этом климате тратят на транспирацию в несколько раз меньше влаги, чем под Москвой. Чтобы выяснить, объясняется ли это только недостатком влаги в данный момент, или это свойство закрепилось у растений вследствие длительного произрастания в засушливом климате, я решила регулярно поливать участок леса и мерить там транснирацию. Мы с рабочей запрягали лошадь, брали бочку, наполняли ее водой в пруду и все лето поливали свой участок. Но вот однажды, когда мы с пустой бочкой возвращались домой, а я сидела на бочке спереди и правила, лошадь у меня понесла. Я слетела с бочки между бочкой с лошадью, но успела зацепиться за оглоблю и так мы без членовредительства смогли доехать до дома. У нас этот эпизод долго был предметом шуток. Обсуждали его и рабочие и. говорили о причинах происшествия: "У них ножки куценьки, вот им и не на что было опираться"

Регулярно один-два раза за сезон нас посещал В. Н. Сукачев. Он знакомился на месте с опытами каждого сотрудника, а затем устраивал совещания, в которых подводились итоги работы, выяснялись пожелания сотрудников и пр. Такие поездки он проводил ежегодно на каждый стационар.

Время от времени группа сотрудников брала одну из машин и отправлялась в дальние поездки по стационарам Института и опытным станциям других учреждений, где производились посадки леса в степи и велись соответствующие исследования. Мы побывали в Каменной степи и в Велико-Анадоле, где посадками леса еще в конце Х1Х - начале ХХ веков руководил знаменитый лесовод, сподвижник Докучаева, Высоцкий. , на стационарах Института в Теллермановском опытном лесничестве и в Моховом ( в зоне лесостепи), в Белых Прудах ( в степной зоне). Там в это время работала сотрудница А. А. Роде, крупный почвовед Евгения Андреевна Афанасьева и сотрудник В. Н. Сукачева Владимир Григорьевич Карпов.

На больших стационарах Института, как я уже писала, исследования на одном и том же объекте велись по нескольким специальностям. Но к сожалению нужно сказать, что настоящая комплексная работа с единой задачей, единым скоординированным планом работ для всех специальностей велась только на Джаныбекском стационаре. Дело было отчасти в том, что каждый руководитель лаборатории, в которой работали постоянно сотрудники стационара, был как узкий специалист "подобен флюсу" и что называется "дудел в свою дуду". Так, у нас в Деркуле, сотрудники Лаборатории физиологии изучали водный режим деревьев, а сотрудники Лаборатории почвоведения под руководством С. В. Зонна регулярно определяли влажность почвы. Но эти исследования не были состыкованы ни по срокам, ни по местам исследования. Более того, даже если они и проводились в одном и том же месте и в одни сроки, на все мои попытки получить от Зонна их данные он отвечал отказом. Пришлось мне самой учиться у А. А. Роде и его сотрудницы Е. А. Афанасьевой подходам и методам изучения водного режима почвы, обзаводиться буром и определять необходимые показатели. В Теллермане руководитель работ был один Александр Алексеевич Молчанов. Под его руководством были накоплены бесценные многолетние данные о влажности почвы, метеоусловиях, состоянии и приросте древостоев и пр. Но это были наблюдения, которые велись без всякой определенной цели. Результаты этих исследований не были как следует обработаны и не были комплексно проанализированы. Причиной этого было то, что говоря о взаимосвязанности всех процессов, происходящих в биогеоценозах, В. Н. Сукачев не ставил конкретных задач, которые в каждом конкретном месте помогли бы вскрыть особенности и ведущие факторы взаимодействия разных компонентов биогеоценоза. Поэтому в ряде случаев многие проводимые измерения делались неизвестно зачем. Вершиной достижений Сукачевской школы была вышедшая в 1964 году монография "Основы лесной биогеоценологии", где излагалась теория учения о биогеоценозе с точки зрения специалистов разного профиля - учеников В. Н. Сукачева. Книга была переведена на английский язык и пользовалась большим успехом. Несколько позже вышла небольшая книжка -"Программа и методика биогеоценотических исследований", излагавшая методические вопросы биогеценологии

Тем не менее, большинство сотрудников в то время еще не созрело для комплексной работы по биогеоценологии.

Исключением из этого был только Джаныбекский стационар под руководством А. А. Роде. Именно на этом стационаре перед началом каких-либо работ заранее ставилась конкретная цель исследования. После обсуждения итогов работ выявлялмсь обнаруженные непонятные природные явления и разрабатывались конкретные программы для их исследования. Вот один из примеров, наиболее близкий для меня (это, правда, было не в эти два года, а несколько позже). В результате исследований было обнаружено, что в почве под лесными полосами в Джаныбеке почти ежегодно к середине лета не остается доступной влаги. А между тем деревья не сбрасывают листьев и транспирируют. Нужно было выяснить, откуда они берут воду. А. А. Роде собрал весь коллектив сотрудников и попросил каждого специалиста высказать свои гипотезы и предложения, как можно эти гипотезы проверить. Было много споров, и в результате была выработана конкретная программа с точным указанием, какие методы измерений будут использованы, в какие сроки следует проводить измерения, и с какой повторностью. Закрывая заседание, А. А. сказал, что в первую очередь будет строго следить за точным выполнением этой программы, а в оставшееся время сотрудники могут делать все, что считают нужным по своей специальности.

Еще один светлый человек и настоящий ученый, с которым я в то время познакомилась был Владимир Яковлевич Александров. Знакомство состоялось в Ленинграде, в БИНе (Институт Ботаники АН СССР). Там в это время уже была организована Лаборатория экологии фотосинтеза, которой руководил О. В. Заленский. У него работала одна из наших "сабинянок", моя подруга по экспедиции в Грузию, Оля Семихатова. Во время приездов в Ленинград я много времени проводила в этой лаборатории. Однажды Оля сказала, что на семинаре БИНа будет доклад В. Я. Александрова и рассказала мне его историю. Он был к тому времени крупным цитологом, работавшим до1948 года в ЗИНе (Институт зоологии АН). Вместе с другим крупным ученым - Насоновым - в 1940г. они написали капитальный труд - книгу, которая, если не ошибаюсь, называлась "Реакция живого вещества на внешние воздействия". После сессии ВАСХНИЛ Александрова уволили и год или два никуда не брали на работу. Потом его приняли на работу в БИН, но и там он все время подвергался нападкам со стороны партийцев и лысенковцев.

На семинаре Александров рассказывал о результатах одной из своих небольших экспериментальных работ. В этом не было бы ничего особенного, если бы не тщательная продуманность постановки эксперимента и манера обсуждения Александровым своего материала. Он настолько скрупулезно анализировал все свои результаты, обсуждал все возможные гипотезы, почему цифры получились именно такими, что после доклада его уже не о чем было спрашивать - он все предусмотрел и обсудил сам. После доклада мы познакомились. Он уже читал в Ботаническом журнале мою статью о нуклеопротеидах и она его заинтересовала, особенно, может быть потому, что контрастировала со всеми этими лысенковскими бреднями, которыми тогда были наполнены даже хорошие научные журналы. Потом наше знакомство продолжалось много лет. Я бывала в его лаборатории, знакомилась с новыми исследованиями, с организацией работ и всегда восхищалась планомерностью и продуманностью всех исследований. В. Я. Александров имел многочисленных учеников. Многие из них потом работали в других учреждениях, вдали от Ленинграда. Но раз в два года В. Я. регулярно их собирал и устраивал "сессию", на которой они рассказывали о своих работах и совместно обсуждали их результаты.

В. Я. нетерпимо относился к той профанации науки, которая исходила от Лысенко и некоторых его сторонников. Особенно возмущали его работы Лепешинской, которая говорила о "самозарождении живого вещества" из неживого, о том, что из грязи могут родиться бактерии и даже живая ткань высших организмов. Когда я встречалась с В. Я. , остроумное высмеивание им

всех этих нелепостей было одной из главных тем разговора. По счастью, триумф Лепешинской в науке был более кратковременным, чем триумф Лысенко.

Зимой 1952-53 гг нас ждало новое испытание: в январе 1953 года было объявлено о вредительстве группы врачей, лечивших членов политбюро. Большинство из них было евреями и это чрезвычайно обострило антисемитские настроения, которые и так постоянно подогревались статьями в газетах о "космополитах" и пр. По несчастному совпадению, именно в тот день, когда статья о "врачах-убийцах" появилась в газетах, мне необходимо было идти на свой агитаторский участок, в барак, где жили "лимитчики"-чернорабочие. В бараке меня, конечно, попросили, прочитать вслух эту статью, но от объяснений мне как-то удалось отвертеться. Я думаю, что о том, что я еврейка, эти люди не догадывлись, иначе это посещение могло бы окончиться не столь мирно.

Вскоре к нам пришла мамина подруга детства Груня Ефимовна Сухарева. Она была консультантом в больнице ЦК и в связи с происшедшим могла ожидать ареста. Она принесла пачку денег и попросила спрятать, чтобы в случае ее ареста мы позаботились бы о ее родителях.

Напряженность и ожидание каких-то неприятных событий в обществе все нарастали. Многими людьми овладела чрезвычайная подозрительность и "шпиономания". Помню, что когда в магазине продавали апельсины со слегка розовыми боками, некоторые люди говорили, что туда впрыснули яд или какие - то болезнетворные микробы. Такую же шпиономанию мы наблюдали летом в Деркуле. Там на этой почве произошел курьезный случай. Один из местных сотрудников, семейный человек, живший на станции с женой и ребенком, страдал манией - он любил наблюдать за голыми женщинами. Главным пунктом его наблюдения была речка, где мы, если не было поблизости мужчин, купались без костюмов. Он залезал в камыши с биноклем и наблюдал за купающимися. Однажды его словили местные мальчишки и отвели в милицию. Они сказали, что этот человек - вредитель и рассеивает в речке заразу. Поскольку в милиции он не хотел говорить, что он делал с биноклем в камышах, его продержали там несколько дней, пока не прибежала жена и объяснила, в чем дело.

В такой атмосфере в марте 1953 года как катастрофа нас настигло известие о болезни, а потом и смерти Сталина. Я в это время была в отпуске в доме отдыха под Москвой. В это время там было много военных. Несколько дней все затаив дыхание слушали по радио сводки о состоянии здоровья Сталина. После известия о его смерти очень многие военные плакали. И хотя я к тому времени знала истинную цену этого "вождя народов", у меня тоже в первое время было чувство, что мы лишились опоры и защиты, и неизвестно, как сложится дальше наша жизнь без него.

Вскоре я поехала в командировку в Ленинград. Несмотря на смерть Сталина, напряженность в обществе и антисемитские настроения там продолжали нарастать. В Ленинграде они были даже сильнее выражены, чем в Москве. То и дело на улице и в трамваях приходилось слышать ругань в адрес евреев. Все ждали погрома и говорили, что он произойдет на Пасху, которая в тот год должна была наступить 5 апреля. В четверг на Страстной неделе я решила пойти в церковь. Дело в том, что мать моей подруги Маши, глубоко верующая и посещавшая церковь христианка, говорила мне, что в этот день в церкви идет самая красивая служба в году - читают "Двенадцать Евангелий" и поют "Разбойников". Я попросила моего двоюродного брата Яшу пойти со мной, но Мируня не советовала мне идти и не пустила его, считая, что меня, может быть, еще и не тронут, так как в моей наружности нет типично еврейских черт, а его точно изобьют. Так я и пошла одна. Стояла в церкви, внимательно вслушивалась в слова молитв и пыталась понять, где истоки ненависти к евреям у малообразованных русских людей - не в этих ли словах православной молитвы?

Пасха приближалась, а с ней и срок предполагаемого погрома. Но 4 апреля в газетах было объявлено, что в деле врачей "произошла ошибка", и они ни в чем не виноваты. Мы с Яшей побежали на Невский проспект. Туда же, не сговариваясь, прибежали его соученики - студенты. Мы пошли пировать в кафе, а потом, в полночь, смотрели Пасхальный крестный ход вокруг ближайшей церкви.

С присоединением к Институту леса Комплексной экспедиции народа в нашей лаборатории прибавилось: к нам пришли Наталья Александровна Хлебникова и Ирина Васильевна Гулидова. Хлебникова летом работала в Джаныбеке, а Гулидова - сначала в Белых Прудах, а потом на Северном стационаре в Вологодской области. Хлебникова была назначена заместителем Л. А. Она была женщиной очень властной. Мое присутствие в лаборатории ей не нравились, и как мне рассказал по секрету Л. А., во время очередной кампании по сокращению штатов она уговаривала его уволить меня. (При этом она ведь знала, что, если меня уволят, устроиться на другую работу из-за того, что я еврейка я не смогу).

Помимо новых сотрудников, Леонид Александрович ежегодно брал новых аспирантов: Лидию Николаевну Згуровскую, Евдокию Васильевну Юрину и Татьяну Александровну Алексееву. По какой-то глупой случайности каждая из них, после поступления в аспирантуру, вскоре рожала ребенка и на некоторое время оставляла свои научные занятия. Помню, как в один из приездов из Деркуля я пришла к Л. А. и он сказал мне: "Вы знаете, какой скандал с Юриной? Ведь она размножилась! А мне Згуровская рассказала, что ребенка нужно кормить грудью по часам и целый год! А как же работа? Не умеют люди планировать свою жизнь!". Надо сказать, что у самого Л. А. детей не было, и поэтому его наивность в этом вопросе отчасти объяснима. С аспирантами, близкими мне по возрасту, я была в хороших и даже приятельских отношениях.

Свои отпуска я обычно брала зимой, ездила вместе со своими подругами по Университету Машей Зайцевой и Ритой Тюриной в дома отдыха и каталась там на лыжах. Одним из наших излюбленных мест отдыха был "Дом архитектора" в Зеленограде на Карельском перешейке. Помню, что в один из приездов мы сидели за одним столом с главным архитектором г. Таллина. Нам с Ритой захотелось съездить туда. Архитектор нарисовал нам подробный план города и потом мы в течение недели ходили по Таллину как по хорошо знакомому городу, осматривая его достопримечательности. При этом очень портило настроение резко враждебное отношение к нам населения.

В другой раз мы с Ритой решились даже взять туристскую путевку для путешествия на лыжах по Карелии. 180-километровый маршрут был круговой - он начинался и заканчивался в Приозерске, с заходом по пути на Ладожское озеро. Ежедневно мы проходили от 15 до 40 км. Нам повезло с погодой. Это был конец февраля - начало марта, дни стояли уже достаточно длинные и солнечные, с сильными морозами ночью и умеренными - днем. Ночевали мы в избах на полатях, специально изготовленных для таких туристских групп. В пути иногда было трудно, особенно если приходилось идти по целине или по сильно пересеченной местности, но все трудности искупались теми красотами нетронутой природы, которые мы видели.

Я каждую зиму бывала в Ленинграде и с интересом наблюдала, как взрослеют и растут мои двоюродные братья. Яша окончил филологический факультет Ленинградского Университета по специальности "визинтийская литература", его рекомендовали в аспирантуру, но при приеме несколько раз "теряли документы". Хотя формально он не числился евреем, так как его отец был из семьи выкрестов, и по прежним дореволюционным правилам был записан, как русский, все же причина того, что Яшу не взяли в аспирантуру, была в его национальности. На работу в Ленинграде его тоже никуда не брали. Примерно в это время в Великих Луках открылся новый пединститут, и Яша устроился туда на работу. Во время отпуска я приезжала туда к нему в гости. Там собралось много ленинградцев, оставшихся в Ленинграде без работы по той же причине, что и Яша. Новым преподавателям выделили для жилья отдельный дом. Вечерами они часто собирались у кого-нибудь из них и вели интересные беседы.

Ося был очень живым и шаловливым мальчишкой, но, как следствие блокады, очень плохо рос. Его родители жаловались, что Ося отбился от рук, не слушается, не готовит уроков, в школе на уроках читает "Три мушкетера" "Граф Монте-Кристо" и им подобные книги, а на все уговоры учиться отвечает " Никакой уважающий себя мальчишка не будет готовить уроков". Его мама постоянно кричала на него, но он ее как бы не слышал. Как-то мы с ним пошли в Эрмитаж. На улице он подхватил какую-то палку, бежал и размахивал ею, очевидно, воображая себя мушкетером. В Эрмитаже он бежал впереди меня и все норовил колупнуть пальцем какую-нибудь картину. А за нами бежали служители и кричали: "Уймите вашего мальчика!". Я предложила, чтобы Осю отдали на лето мне, и в 1954 году повезла его в Деркуль. С нами ехала и Е. В. Юрина со своей 8летней дочерью Надей. Девочка была рослая, гораздо крупнее 12-летнего Оси, которому больше 7 лет никто не давал. Таким образом, в нашем обществе уже было трое детей - Ося, Надя и "абориген" Деркуля Наташа, которой уже было 6 или 7 лет. Девочки принимали Осю за своего ровесника и лезли к нему играть, что его страшно возмущало. Мне кажется, что присутствие детей в коллективе благотворно на нас действовало - делало обстановку более уютной и домашней. Осин медленный рост порождал у него комплекс неполноценности. От этого он не ходил играть с деревенскими ребятами, которые были физически несравненно сильнее его, хотя и менее развиты умственно. все время он проводил среди взрослых. Он ужасно любил бахвалиться и воображать себя взрослым. Но неоценимым достоинством Оси было то, что он был добрым и никогда не врал. Поэтому мне в общем с ним было легко. Жизнь в дружном коллективе, среди интересных интеллигентных людей очень сильно сказалось на его поведении и жизненных планах. Все старались его воспитывать. Вообще пребывание в Деркуле оказалось поворотным в жизни Оси: обилие солнца и свежего воздуха укрепили его, он стал быстрее расти. Во второй свой приезд в Деркуль Ося уже помогал мне и другим сотрудникам в работе. И даже то, что потом он стал химиком, проистекало, как мне кажется, из того интереса к химии, который возник в Деркуле при работе со мной. Наша близость, которая возникла в Деркуле, сохранилась между нами на всю жизнь.

Лето 1954 года было экстремально засушливым и жарким. Осадков не было около 3 месяцев, а дневная температура превышала 40о. В речке вода была противно теплой и не освежала. Урожай практически сгорел на корню. Нас посылали учитывать состояние хлебов вблизи лесных полос и вдали от них. Некоторые наши мужчины, работая на такой жаре на солнце, падали в обморок. Женщины были устойчивее.

Зато 1955 год был относительно влажным и очень урожайным - урожай пшеницы был 50 с лишним центнеров/га, что большая редкость для этих мест. Нас попросили помочь колхозу убрать хлеб. Мы разделились на бригады по несколько человек и по очереди ходили в село. К 10 час вечера мы приходили на ток, где нас ждал тракторист. Он заводил мотор веялки, а мы ведрами бегом таскали к веялке зерно. Провеянное относили в амбар. Кончали работу в 2 часа ночи. Работа была тяжелой, особенно из-за высокого темпа. В результате каждый из нас заработал по 1 кг меда и овцу на весь коллектив.

В 1954 году Марк Леонидович работал в Деркуле последний год. В это время в "формальной" генетике начались послабления. Н. П. Дубинину разрешили организовать лабораторию, и Марк Леонидович ушел туда работать по своей специальности. По этому поводу я написала ему прощальные стихи:

Еще недавно в степном просторе

Любовью был ты окружен.

С тобою вместе, не зная горя

Цвели от счастья восемь жен.

Нас было семь еще вначале

Но вот однажды, в дни весны,

С тобою вместе мы обсуждали

Кандидатуру восьмой жены.

Она была весьма серьезна,

Толста, глупа, немолода,

И шутки осуждала грозно

Их понимая не всегда.

Ее мы сразу невзлюбили,

Так досаждала нам она

Тебе все жены говорили,

Что нам восьмая не нужна.

Ты под окном кричал бывало,

Сгоняя жен на волейбол

И смеха было здесь немало

Куда же ты от нас ушел?

Увы, увы! Не вечно счастье

И приговор судьбы суров:

Где некогда кипели страсти

Теперь рыдают восемь вдов.

Устрой хоть пир нам в утешенье,

Чтобы за праздничным столом

Забыли мы хоть на мгновенье

О нашем горе. А потом

Печали нашей минует время

Все вспомнится, как светлый сон.

Прощай же, нежно любимый всеми

От нас сбежавший.



Восемь жен

Коллектив наш изменился: приехали новые молодые сотрудники и студенты. Среди почвоведов появился новый сотрудник - ученик известного почвоведа Качинского - Иван Иванович Судницын. Он начал исследования водного режима почвы новыми более современными методами. В этом вопросе мы с ним быстро нашли точки соприкосновения, и в дальнейшем очень многие исследования проводили совместно. Он также оказался веселым и остроумным членом коллектива, и потом, для праздничных застольев в Институте мы вместе с ним и в компании с другими молодыми сотрудниками - Львом Оскаровичем Карпачевским, Рудольфом Михайловичем Алексахиным и другими - часто сочиняли веселые "хохмы". Одна из них - диссертация под названием "О роли женщины в науке и наоборот", сочиненная к дню 8 марта. Ее "защита" в Институте за праздничным столом превратилась в очень веселое представление. Многие из присутствующих экспромтом задавали вопросы и произносили шуточные речи (подобные высказываниям на настоящей защите).

По мере разрастания Института ему стало не хватать помещения. Если раньше все его лаборатории, за исключением одной (экономистов), помещались в небольшом здании в переулке Садовских, то потом ряд лабораторий были выселены в другие помещения. Нашей лаборатории дали сначала несколько комнат на Пятницкой. , потом туда переселили зоологов. Там было большое здание, которое Академия собиралась отдать Институту. Но в последний момент здание передали другому Институту. В это время Хрущевым овладела идея выселить все научные учреждения за город. В это же время многим ученым начали давать научные командировки за границу (что было почти абсолютно исключено при Сталине). В. Н. Сукачев, побывавший в ГДР и увидевший организацию жизни и работы в Лесной Академии под Дрезденом, решил, что выезд из Москвы благотворно скажется на работе нашего Института. Среди предложенных ему мест он выбрал Успенское. В. Н. восхищался тем, что по Рублево-Успенскому шоссе от Успенского до Москвы надо было ехать на машине всего 30 минут. Он мечтал, что Институт построит там жилые дома, и сотрудники будут жить вдали от городского шума и суеты, занимаясь только наукой. Но он не учитывал нашей советской реальности - что сотрудники Института не имеют машин, а принуждены ездить на работу на электричке до Перхушкова, а затем на служебном автобусе до Успенского. В результате дорога займет у них 2 часа в один конец, а то и более. Не подумал он и о том, что москвичи ни за что не захотят терять московскую прописку, а сотрудники, не имеющие московских квартир и согласные жить в Успенском все равно принуждены будут ездить в Москву за продуктами. Но решение о переезде состоялось, и в конце 1955 года мы переехали.

В 1956 году состоялся знаменитый ХХ съезд партии. Доклад Хрущева считался секретным, поэтому его не давали сотрудниками на руки, а зачитывали вслух на общем собрании сотрудников. На меня он произвел очень тяжелое впечатление. Помню, как мы возвращались с собрания вместе с Ваней Судницыным, и он уговаривал меня: "Ну. что Вы так переживаете, неужели Вы этого не знали раньше?". Да, конечно, знала о многих случаях, когда за неосторожное слово или без всякой вины людей арестовывали, знала о многочисленных расстрелах. Но о масштабах всего этого, о массовых арестах и расстрелах, о продуманной политике репрессий во всей стране я не то, что не догадывалась, но как-то не задумывалась

Начиналась "оттепель", как метко назвал это время Илья Эренбург. Выпустили из лагеря Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского. и В. Н. Сукачев пригласил его сделать доклад в нашем Институте. Начало регулярно устраивать научные заседания Общество Испытателей Природы. Особенно интересной была серия докладов, посвященных кибернетике. До этого кибернетика считалась у нас "лженаукой" и "служаникой буржуазии", и заниматься ею было нельзя, даже упоминать о ней не рекомендовалось. На одном из докладов нам демонстрировали "электронных животных", сконструированных на основе кибернетики, которые обнаруживали элементы " разумного" поведения. Выступал на этих заседаниях и Тимофеев-Ресовский, а также сибирский математик И. Полетаев с докладом, посвященным математическому моделированию в биологии.

Очень понемногу и осторожно крупным ученым стали разрешать поездки за границу. После каждой поездки они делились своими впечатлениями об организации научной работы в зарубежных Институтах, приборной оснащенности, о стиле их жизни. Помнится, что в одном из таких докладов директор Института физиологии растений Андрей Львович Курсанов сказал: "Оснащенность у них гораздо лучше нашей, но в отношении идей мы стоим выше".

В нашем Институте "оттепель" в отношениях с иностранцами сказалась в том, что к нам приехало много стажеров-китайцев. Они, как правило, быстро осваивали русский язык и свою специальность. Все они были мужчины и только одна женщина-микробиолог -Го Сю Цень. Она пробыла у нас дольше всех - два года и подружилась с нами. По ее рассказам, она была дочерью капиталиста, который с приходом к власти Мао-Цзе-Дуна отошел от дел и был на пенсии. Она была замужем и оставила дома двух маленьких детей -2х и 4х лет. К моменту ее отъезда домой отношения с Китаем уже стали немного портиться и доходили слухи о голоде и каких-то неясных перестройках в китайском обществе. Когда Сю Цень уезжала, она горько плакала. Мы хотели дать ей с собой сахара для детей - но она отказалась, сказав при этом: "Если все китайцы голодают, пусть мои дети голодают тоже". Потом мы получили от нее открытку, где она сообщала о своем приезде и добавляла "Дитев своих я не видала". Потом в течение 30 лет известий от нее не было. В начале 90х годов я получила по почте из Китая бандероль с моей книжкой, переведенной на китайский язык и с коротким письмом от переводчика. Он писал, что в конце 50х годов учился у нас в России в Ленинградской Лесотехнической Академии, а теперь является директором Института леса в Китае. Я спросила у него, не знает ли он Го Сю-Цень. Оказалось, что они работают в одном институте, и я вскоре получила письмо от нее. Через некоторое время приезжал в Москву ее муж и заходил ко мне в гости. Как оказалось, после возвращения из Советского Союза и его и Го Сю Цень послали "перевоспитываться" в деревню (в разные места) на два года. Дети их росли у бабушки. Теперь они взрослые и живут в Америке.

Кроме китайцев, в нашей лаборатории - уже непосредственно у физиологов- были стажерами и другие иностранцы: болгарин Иван Шипчанов и сербиянка из Югославии Станимирка Милованович. Оба они пробыли у нас около года. Они были уже не первой молодости - лет 30-35 и были хорошими членами коллектива. Особенно общительным и веселым был Иван, постоянно пел и нас учил петь болгарские народные песни. Со всеми нами он быстро перешел на "ты", и я помню, что долго втолковывала ему, что меня и других своих ровесников он может звать на "ты", но называть так людей старше себя у нас не принято. Я обучала Ивана методам химического анализа растений. После работы оставалось много грязной химической посуды, которую Иван отказывался мыть, считая это унизительным для мужчины. Когда я сделала ему замечание, он страшно обиделся и сказал: "Ты в моем лице оскорбила всю Болгарию". Но вскоре мы помирились.

Иван очень хорошо запоминал фамилии разных ученых, места их работы, написанные ими статьи, и я тогда еще говорила ему, что ему в самый раз быть ученым секретарем. Так оно и получилось после его возвращения на родину.

В 1958 году Ботанический сад АН. ИФР и наш институт организовали туристскую группу для поездки в Болгарию. Это была моя первая поездка за границу. Предварительно, как это было тогда принято, нас вызывали для собеседования в ЦК партии и учили, как мы должны себя вести.

Болгария произвела на нас чудесное впечатление. Было удивительно и приятно видеть, как много в стране памятников русским героям - освободителям от турецкого ига и как свежа об этом память у современных болгар. Везде, где мы побывали, нас встречали приветливые улыбки. Общаться с ними нам было легко - ведь у русского и болгарского языков много общих корней. Правда, иногда случались и конфузы из-за того, что одинаковые с русскими жесты и слова в Болгарии имеют другое значение ( в ряде случаев -архаическое значение древне-славянского языка). На Шипке я и аспирантка нашей лаборатории Таня Алексеева пошли в гости в деревню к родным Ивана Шипчанова. Нас принимали с большой радостью, подробно расспрашивали, хорошо ли живется у нас Ивану. После отъезда Ивана из Москвы мы долго ( хотя и не очень часто и нерегулярно) переписывись. Последний раз я видела его, наверное, в 1975 году, когда он приезжал в Москву в командировку.

Помню, он говорил о том, что жизнь в Болгарии очень сильно ухудшилась, ругал Тодора Живкова и рассказывал о нем массу анекдотов, часто очень злых.

Во вторую половину 50х годов авторитет Т. Д. Лысенко начал постепенно шататься. Правда, признаки этого наблюдались и раньше. Так, в 1952 году в "Ботаническом журнале", главным редактором которого был В. Н. Сукачев, появился ряд статей, в которых разоблачалась легенда о прививках граба на лещину( об этом случае в свое время писал один из сторонников Лысенко). Но открытое нападение на Лысенко, пожалуй, впервые после августовской сессии ВАСХНИЛ, произошло на очередном годичном собрании Биологического Отделения АН СССР в 1957? году. . На нем я присутствовала.

С отчетным докладом выступал академик-секретарь отделения Александр Иванович Опарин - сторонник Лысенко. В этом году его сменил "классический биохимик" академик Энгельгард. Председателем собрания был В. Н. Сукачев. После доклада поднялся Н. П. Дубинин и задал вопрос: "Скажите, Александр Иванович, кто персонально виноват в том, что наша отечественная биология отстала о заграницы примерно на 20 лет?". Опарин, конечно, уклонился от прямого ответа. Тогда Дубинин сказал: "Если Вы не хотите ответить, тогда я отвечу сам. Это Вы, Александр Иванович, это Вы, Трофим Денисович" и далее назвал ряд лиц - приближенных Лысенко. Это послужило сигналом для многих других выступлений. Поднялся шум, оскорбительные выкрики в адрес Лысенко. Лысенко, обращаясь в В. Н. Сукачеву, со своим характерным тембром голоса, просипел " Владимир Николаевич, я прошу Вас оградить меня от хулиганских выпадов!". На это В. Н. , приставив ладонь к уху, отвечал: " У Трофима Денисовича такой тембр голоса, что я никогда не могу расслышать, что он говорит". С критикой Лысенко выступали многие антилысенковцы. В ответ лысенковцы вспоминали их статьи и выступления сразу после сессии ВАСХНИЛ, когда эти люди горячо приветствовали учение Лысенко. Так, в ответ на критическое выступление директора Ботанического Института АН СССР акад. Павла Александровича Баранова, лысенковцы вытащили из архивов Большой Советской Энциклопедии неопубликованную статью Баранова "Вид", в которой он трактует это понятие в духе Лысенко.


ч. 1 ... ч. 2 ч. 3 ч. 4 ч. 5 ч. 6