Андрей Николаевич Басов Сказки старого дома

ч. 1 ... ч. 15 ч. 16 ч. 17 ч. 18 ч. 19

* * *
Простирающееся вдаль бескрайнее поле безлюдно и беззвучно ждет весны, чтобы снова ожить. В этой стороне ничего интересного нет. Выхожу из виллы, сворачиваю направо, вхожу в лес и иду вдоль опушки в сторону сада, чтобы выйти к речке. В кустах напротив виллы слышу какой-то подозрительный шорох. Из густой листвы торчат мохнатый зад и поросшие кудрявой шерстью ноги с копытами. Слегка пинаю копыто.

- Тс-с, - слышится из листвы, - не мешай!

Осторожно раздвигаю верхние ветви, чтобы увидеть дом. Во дворе, в тени виллы Охота, Ферида и Антогора занимаются гимнастикой. После завтрака-то? Никакого понятия о спортивном режиме! Однако зрелище весьма и весьма соблазнительное.

- Если они поймут, что ты за ними подглядываешь, то могут возмутиться и тогда тебе будет несдобровать, - тихо говорю я мохнатому заду.

Зад задвигался и стал выползать из кустов. Показалась рогатая физиономия.

- А, это ты, Серж, - с досадой произносит мой знакомец Габор. - Принесла тебя нелегкая! Зачем мешать-то эстетическому наслаждению?

Девушки между тем, что-то услышав, прекратили свои экзерсисы27 и внимательно смотрят в нашу сторону. Увидев это краем глáза, Габор выползает из кустов и вмиг стремительно исчезает в глубине леса. Похоже, что амазонки уже когда-то ловили его за этим занятием. Приподнимаюсь над кустами и успокаивающе машу девушкам рукой.

Это то ли маленькая речка, то ли широкий и неглубокий ручей. Прозрачная вода, галечное дно и ровный берег, по которому легко идти среди деревьев. Солнце просвечивает через кроны, а пение птиц и другие звуки леса создают ощущение какого-то сказочного ожидания. Оно - сказочное ожидание - не заставляет себя долго ждать. Шагов через пятьсот деревья расступились, открыв небольшое продолговатое озерцо с пологими берегами, густо поросшими травой и полевыми цветами. Кайма мелкого, чистого песка вдоль кромки воды усиливает очарование места. В дальнем конце озерца речка тихим водопадом по уступам сливается в озерцо с поросшей зеленью скальной стены. Волшебное место!

Сбрасываю с себя то, чем меня снабдили на вилле, и ныряю в теплую и ласковую воду. Да, знает Александр толк в удовольствиях! Мне до него далеко. Заваливаюсь в траву и нежусь под лучами солнца.

От незаметно охватившей дрёмы меня пробуждают голоса и смех на противоположном берегу озерца. Группа легко одетых девушек. Смотрят в мою сторону и переговариваются между собой. Видимо, не ожидали кого-то здесь застать. А вон и Клития в их компании. Стало быть, нимфы тоже пришли порезвиться, и мое присутствие их смущает. Клития объясняет им что-то, кивая в мою сторону, и это разрешает сомнения. Компания не спеша раздевается.

Вдруг одна из девушек настораживается и, обернувшись в сторону леса, что-то коротко вскрикивает. Нимфы гурьбой бросаются в воду, вздымая тучу брызг, и быстро отплывают от берега. Из-за кустов вылетают четыре или пять фавнов и в досаде останавливаются. Момент внезапности потерян, и добыча ушла из-под носа. Между тем нимфы выбираются на мой берег и начинают выкрикивать фавнам всякие обидные словечки по поводу их волосатости и рогатости. Это не осталось без ответа. Фавны собрали одежду нимф, побросали ее в воду и с независимым видом скрылись за деревьями.

Платья сохнут на кустах, а я лежу на боку и с интересом наблюдаю, как нимфы, отжав волосы от воды, расчесывают друг другу их роскошное богатство. Одна из них, улыбаясь, внимательно смотрит издали мне в лицо. Подойти? Заговорить? Нет, пожалуй. Это их дом, а я в нем незваный гость. А если еще окажусь и навязчивым...

Мне это только кажется, или глаза нимфы стали увеличиваться, приближаться ко мне? Они всё ближе и ближе. Всё больше и больше. Кажется, что я вот-вот утону в их зеленой бездне. Волной накатывается ощущение приятной слабости и неги. И я действительно тону...

Когда поднимаю веки, то солнце уже давно перешло полдень. Вокруг ни души. Тишина. Пение птиц и тихое журчание воды по камням водопада только поддерживают гармонию этой тишины с окружающим миром. Одеваю пожертвованный мне не то хитон, не то тунику и не спеша бреду к вилле. Проходя через сад, натыкаюсь на Габора, в блаженстве развалившегося на скамье.

- Что же ты, братец, подвел-то меня? - пеняю я ему. - Я просил тебя развлечь Шехерезаду разговорами и танцами, а ты ее в лес уволок. Она вроде бы обиделась насчет несостоявшихся плясок.

- Не говори ерунды, Серж, - отмахивается он. - Еще скажи, что она вообще осталась недовольной! Кто поверит в то, что говорят женщины? Это она меня обидела!

- Да ну?

- Всё время допытывалась, куда я прячу свой хвост. Словно я козёл какой, - и, подумав, добавил: - Или дьявол. А вообще-то я бы с удовольствием поучил ее и танцам при случае.

- Пойдешь со мной обедать?

- Да ты что! Там эти.

- Что, попался им как-нибудь?

- Замешкался я что-то разок и попался, - признался Габор и недвусмысленно почесал спину.

- Ничего, пойдем. Без вины они никого не трогают.

- Точно?

- Точно. Ты не с того начал. Нужно не подглядыванием заниматься, Габор, если хочешь познакомиться с амазонкой.

- А чем?

- Если хочешь наладить хорошие отношения, чтобы не гоняли, то предложи соревнование. Тогда они проявят интерес и к тебе.

- Брось, какое я могу предложить им соревнование? Любая из них сильнее меня вдвое. А я ведь не слабак! На сельских праздниках в борьбе укладываю сразу троих мужчин.

- Предложи им посоревноваться в беге. Я видел, как ты сегодня улепётывал. А соревноваться в беге можно и в поле, и в лесу. Где-нибудь тебе проиграют даже амазонки.

Габор сильно задумался и в таком задумчивом виде вступил в дом. Оказалось, что самое время. Девочки уже за столом, но еще не начали. На появление фавна даже бровью не повели. Пришел и пришел. Чего тут говорить?

- Знакомьтесь, девочки, это Габор.

- Мы уже знакомы, - за всех невозмутимо отвечает Антогора.

- Мар, - кричу, - у нас гость! Голодный.

- Сейчас, сейчас несу! Охота, Ферида, накрывайте на стол!

И в самом деле что-то несет, девочки накрывают, мы все рассаживаемся и приступаем к насыщению. Специально молчу. Интересно, как Габор будет выкручиваться сам?

- Вы всё еще обижаетесь на меня? - спрашивает Габор, обратившись в сторону амазонок.

Охота хмыкает себе под нос что-то невразумительное.

- А я люблю смотреть на физические упражнения и сам тоже ими занимаюсь. Красивое зрелище меня завораживает и притягивает. За него готов даже и пострадать!

- Вот как-то и пострадал, - констатирует Ферида, - не надо было прятаться! Спросил бы, нельзя ли посмотреть на нашу тренировку. Не любим, когда за нами тайком подсматривают.

- Постеснялся.

Амазонки уставились на него ошалелыми глазами. Стеснительный фавн! Где это видано?

- Шутишь?

- Ну, как сказать, может, и не совсем как бы постеснялся, - начал выкручиваться Габор, - но всё равно было как-то боязно к вам подходить. Вы такие важные, красивые...

- Послушай, Габор, а ты сам-то какими упражнениями занимаешься?

- Бéгом.

- Не смеши нас! С твоими-то короткими ногами? Ну-ка, встань! - Габор поднялся, а Антогора встала рядом с ним. - Вот видишь, мой бедренный сустав выше твоего пояса. Какой ты бегун! - недоразумение.

- Недоразумение, недоразумение, говоришь! - задыхаясь от возмущения, вскричал фавн. - Раз вы такие уверенные, то вызываю вас на соревнование! Два этапа. Бег по полю и бег по лесу на триста локтей. Увидим, что важнее - мастерство или длинные ноги!

Амазонки переглянулись.

- Согласны. Один на один или команда на команду?

- Как хотите.

- Тогда командой. Когда?

- Завтра утром, как закончите свои упражнения.

Габор ушел. Наверное, набирать команду. Охота и Ферида копошатся где-то в доме. Мы с Антогорой в библиотеке. Она вытащила из тайника в стене тяжеленный ларец и взгромоздила на стол. Сама же взяла какой-то свиток, в живописной позе улеглась на одну из кушеток и принялась за чтение.

Ларец доверху набит мешочками с золотыми и серебряными монетами. Сколько взять с собой? Сотни золотых ауреусов, наверное, хватит. Отсчитываю, ссыпаю в мешочек и поднимаю глаза на Антогору, собираясь сказать ей, чтобы поставила ларец на место, и замираю от неожиданности. Девушка вовсе не лежит на кушетке, а стоит, к чему-то встревоженно прислушиваясь.

- К нам кто-то едет верхом. Не один. Четверо, нет, пятеро. Не нравится мне это. Мы никого не ждем.

Я тоже напрягаю слух и не улавливаю ничего, кроме птичьих голосов за окном. Но тревога Антогоры передается и мне. Быстренько спускаемся к дверям, выходящим на дорогу. Охота и Ферида уже здесь. Мар в стороне от двери осторожно, краем глаза смотрит в окно на подъезжающую пятерку всадников. Ферида, увидев, что Антогора подошла, проходит мимо нас и скрывается в сторону дверей, выходящих в сад. Мар хочет что-то мне сказать.

- Это за мной. Нашли всё-таки. Впереди едет Квинт Клодий - мой бывший хозяин. Я не вернусь к нему!

Только тут я замечаю у него в руке короткий меч.

- Вот что, Мар, ты не в своем доме, чтобы решать, что тебе делать. Еще побоища нам тут не хватало! Тот, кто в доме по воле хозяина, тот под его защитой. А раз я сейчас заменяю Александра, то все в доме выполняют то, что я скажу. Быстро выйди, скройся в лесу и сиди там, пока не позовут. Ты понял?

- Да, - и Мар бегом понесся к выходу в лес, а я направился к дверям.

В двадцати шагах от нас пятерка всадников спешилась и, оставив лошадей стоять, твердо и решительно ступая, приблизилась к нам. Я бы сказал, что они четверка солдат с командиром, но по внешности не могу знать, какое место они занимают в римской иерархии. Тот, что стоит впереди, - понятно, Квинт Клодий. А те, что за ним? Солдаты регулярной армии? Какая-нибудь стража? А может быть, просто слуги? Во всяком случае, эти четверо вооружены и одеты одинаково. Здоровяки.

- Что тебе угодно на чужих землях? - спрашиваю я стоящего впереди, памятуя из истории, что в те времена обращения на «вы» еще не знали.

- Я Квинт Клодий из Рима, - отвечает тот, - и мне нужно видеть Александра Марцелла.

- Это невозможно. Александр в отъезде. Я его друг Сергей. Просто Сергей и управляю за него домом и окрестными землями. Изложи свое дело, Квинт, и мы решим его так же, как если бы Александр был здесь.

- Досадно, что Александра нет, хотя, может быть, и к лучшему.

- Что - к лучшему?

- Нет-нет, ничего. Это я так, про себя. Мне стало известно, что здесь, на вилле Александра скрывается мой беглый раб. Я прибыл за ним и хочу его забрать. Не берусь судить, знает ли Александр Марцелл о том, что скрывает беглого раба, но будем считать, что не знает. Я просто хочу забрать свое имущество.

- Ценное имущество-то?

- Не меньше ста золотых ауреусов.

- Ого! И чем же так ценен твой беглый раб?

- Он хороший гладиатор.

- Вот как! Но ведь беглых гладиаторов, если не ошибаюсь, казнят.

- Это мне решать. Если выйдет на арену, то, может быть, еще и поживет.

- Забота о своем имуществе очень похвальна, Квинт. Впрочем, то, что ты не высказываешь никаких обвинений к Александру Марцеллу, говорит и о твоей похвальной осторожности. Однако как зовут раба?

- Мар. Мар из Эфеса.

- Мар? Человек с таким именем мне известен, но из Эфеса ли он, я не знаю. Он работал здесь поваром. Но его в доме уже нет.

- И где же он?

- Того не ведаю.

- Мне хотелось бы в этом убедиться.

- Вот как? Ты сомневаешься в моих словах? И как ты собираешься убедиться?

- Войти и осмотреть дом.

- Без согласия хозяина?

- Хотя бы и так, - и он, сделав шаг в сторону, мотнул головой своим солдатам.

Двое передних здоровяков обогнули меня и решительно двинулись в направлении дверей, около которых с совершенно невинным видом стояли Охота с Антогорой и внимательно слушали мое препирательство с Квинтом. Солдат, который слишком приблизился к Антогоре, вдруг охнул и рухнул, распластавшись на камнях. Антогора при этом даже почти не пошевельнулась. Тот, который протянул руку, чтобы отпихнуть Охоту от дверей...

Я никогда не предполагал, что мужчина может так истошно орать. Даже уши заложило! Да и как не орать, если рука у тебя чуть ли не вывернута в обратную сторону! Короткая, почти невидимая глазу подсечка - и кричащий валится рядом с первым, прижимая к себе руку с едва не вывихнутыми суставами. В этот момент за спиной у нападающих слышится стук копыт. Они смотрят назад. Между ними и их лошадьми появилась Ферида верхом на огромном черном коне и с длинным и тонким обнаженным мечом в руке.

- Амазонки, - только и произнес один из стоящих солдат, и оба замерли, даже не пытаясь хоть немного трепыхнуться.

- Вот результат твоей опрометчивости, Квинт. Как теперь поступить? Сам понимаешь, никакого Мара тебе сейчас и здесь уже не получить. Даже если бы он и был в доме. Конечно, ты можешь не успокоиться и явиться сюда еще раз с целым легионом солдат. Но тогда ты не застанешь даже и остывших следов какого-то Мара. Можешь забыть о своих ста золотых, если и дальше будешь переть напролом. Хлопот будет много, а денег никаких.

Видишь ли, Квинт, Александр очень ценит покой и тишину. Потому и забрался подальше от вас всех. Ты этот покой нарушаешь. Но знаю, что ради покоя Александр был бы готов откупиться любыми деньгами. Вот что я предлагаю. Я тебе даю двести золотых, а ты подписываешь отказ от прав на своего Мара. Пусть он болтается, где хочет. Зато у тебя не станет повода еще раз нарушить покой Александра. Ну, как?

- Двести золотых?

- Двести и по пять золотых для поправки здоровья этим увальням, которые тут развалились на земле.

Квинт недолго выбирал между хлопотами с неизвестно каким концом и деньгами прямо сейчас.

- Я согласен.

- Антогора, принеси деньги, бумагу и чем писать.

Минуты через три-четыре она вернулась, неся мешок с деньгами и чернильницу в руках, а свиток чистой бумаги или пергамента - под мышкой.

- Здесь негде пристроиться со свитком, - пожаловался Квинт, - нельзя ли зайти в дом?

- Нет. Попытавшись ворваться силой, ты потерял возможность быть приглашенным. Вон на спине твоего охранника удобно бы писать! А другой чернильницу подержит. Только напоминаю, что Александру рабы не нужны. Пиши, что не продаешь, а просто отпускаешь на свободу за двести золотых.

Так Квинт и поступил. Я прочел бумагу. Пожалуй, всё верно. Бросил взгляд на правую руку Квинта и протянул свиток ему обратно. Он помазал чернилами свой перстень-печатку и приложил к документу. Пересчитал деньги, а я передал по пять золотых бедолагам, которые с трудом, но уже поднялись на ноги.

- Ферида, пропусти их! - и мы ушли в дом.

- Антогора, позови Мара. Он где-то поблизости в кустах отсиживается, а ему еще ужин готовить. Отдай ему свиток.

Ну и сильны же эти амазонки! Я едва дотащил тяжеленный ларец до тайника, запихнул его туда и запер. Огляделся вокруг. В шкафах свитки, свитки, свитки... Никаких тематических табличек или подобия каталога. Как он во всём этом разбирается? Нужно будет спросить, нет ли здесь чего-нибудь про Атлантиду. С нижнего этажа доносится громкий визг и смех. Что за чёрт! Бегу. Вроде из бассейна. Так и есть.

Ферида, Антогора и Охота, бултыхаясь в воде, устроили потешную потасовку между собой и визжат как недорезанные, и хохочут как сумасшедшие. Начисто голые, конечно. Заметив меня, даже слегка не засмущались. У меня почему-то, глядя на них, мгновенно возникло катастрофически сильное желание вдруг оказаться в Багдаде с Зубейдой. Почему бы это? Она-то тут при чем?
* * *
Сегодня утренняя гимнастика амазонок во дворе между домом и лесом необычно многолюдна. К ним присоединились и три фавна - Габор, Корий и Фаустус. Смешно смотреть, как они изощряются, пытаясь перещеголять амазонок в ловкости и гибкости. Еще несколько представителей козлоногой братии тут и там расположились на траве и наблюдают за девушками. Из-за дерева выглядывает полноватенькая, пугливая дриада. Не та ли это дриада, которую охмурял Везер на празднике близ Багдада? Прочие нимфы живописной группой на всякий случай держатся подальше от копытных болельщиков. Мар отмеряет в поле дистанцию в триста локтей. Всё спокойно и вполне благонравно. Даже лавровые венки победителям заблаговременно сплетены нимфами.

- Девочки, Габор, наверное, пора выходить на поле, - говорю я.

Шестерка соперников уходит в поле, где их ждет Мар. Бежать будут к вилле. Мар выстраивает всех в линию и хлопает в ладоши. Полетели! Вот это зрелище! Амазонки несутся и одновременно как бы плывут легко и грациозно. Фавны, как смешные заводные игрушки, так быстро переставляют короткие ноги, что это кажется просто невозможным для живого существа. Амазонки, похоже, поражены, что им никак не удается оторваться от фавнов. На последней четверти они делают рывок и оказываются впереди своих соперников с разницей между победительницами и проигравшими всего лишь в три-пять локтей. Девочки обескуражены. И в самом деле! Длина ног, оказывается, - еще не гарантия преимущества в беге!

После небольшого отдыха соперники перемещаются к лесу, а зрители в сад. Бегуны стартуют с кромки леса, ворвавшись в лес, повернут направо, пробегут триста локтей вдоль виллы и выскочат прямо в сад.

С края сада видно, как наши спортсмены выстраиваются в линию. Рванули и исчезли в деревьях. Ждем с нашей стороны. Фавны из стены леса выскакивают почти одновременно и ждут соперниц. Те вылетают в сад с большой задержкой далеко не одновременно. Получается, что фавны опередили амазонок примерно на половину всей дистанции. Полный разгром! Девочки это понимают, но обиду поражения в одном хорошо скрашивает лавровый венок за победу в другом. Хорошая почва для взаимопонимания, когда все бывшие противники победители!

Габор в своем венке ходит гоголем, воображая из себя невесть что. Из дома в сад тащат столы, подносы с фруктами, блюда с разной едой, сосуды с напитками. В общем, в доме погром, а в саду суета. Праздник так праздник! Кутерьма. Но меня что-то не тянет участвовать в этом шумстве. Подзываю Антогору.

- Мне скоро пора уходить. Вы тут веселитесь, а я пойду немного погуляю в лесу напоследок. Так что не удивляйтесь моему исчезновению. Было очень интересно и приятно с вами. Проследите, чтобы потом прибрали, а то Александр всыплет нам всем. Девочкам передай мой привет. Я вас всех люблю, - и, привстав на цыпочки, слегка прикладываюсь губами к ее щеке. Антогора молчит, не зная как на это реагировать. Только слегка покраснела от неведомого ей до селе смущения.

Наверху переодеваюсь, беру мешочек с золотом и выхожу в лес. Млея от восхищения окружающей природой, медленно бреду вдоль речки к озеру. Шум праздника за спиной становится все тише, тише и, наконец, совсем растворяется в шелесте листвы и пении птиц. Колдовство и очарование лесного озерца радует душу. Раздеваюсь догола и с наслаждением погружаюсь в ласковую воду. Надо же какое чудо создал Александр!

Заваливаюсь спиной в шёлковую траву и продолжаю млеть от неописуемого ощущения покоя и неги. Нужно будет узнать, а вдруг и в вернском лесу есть такое волшебное местечко. Не может не быть. Сказка же. Веки тяжелеют и тихо, незаметно накатывается какая-то легкая и приятная полудрёма.

Вдруг какая-то большая фигура, громко по-человечески ругаясь, пролетает над деревьями, водопадом и с шумом кувырком рушится в воду, подняв тучу брызг. Из глубины выныривает какой-то субъект и, отдуваясь, отфыркиваясь, начинает вылавливать что-то трепыхающееся на поверхности воды. Выловил, осмотрелся и, увидев меня, поплыл к берегу.

Еще вполне молодой, хорошо сложённый человек приятной, располагающей наружности. На голове каким-то чудом удержавшийся венок из виноградных листьев.

- Дионис,28 - представляется он и бросает на берег пару сандалий с крылышками. Сандалии трепещут в траве, как выброшенные на берег рыбы. - А ты кто?

- Сергей - друг здешнего хозяина.

- Вот видишь, Сергей, что означает поспешность и непредусмотрительность. Услышал случайно, что фавны из моей свиты затеяли где-то здесь праздник, а меня позвать забыли. Решил нагрянуть. Выпросил у Меркурия29 пару его запасных летучих сандалий, чтобы добраться поскорее. Кто же мог подумать, что сандалии-то еще не объезженные, норовистые. Результат ты видел.

- Дионис, ты своих фавнов-то не обижай, - прошу я, - принимая сидячее положение. Это я устроил праздник в их честь, а не они сами себе. Я здесь впервые и с вашими традициями еще не знаком. Приглашаю тебя. Может быть и с запозданием, но от души.

- Спасибо. Принимаю. Вот, пожалуйста, тирс утопил. Опять в воду лезть.

- Давай я поныряю, а ты пока отожмись. Не пойдешь же на праздник в мокрой одежде.

- И то, правда, - и Дионис начал разоблачаться.

Нырнув пару-тройку раз, я вытаскиваю на берег увитый плющом жезл Диониса.

- Вот твой символ божественности.

- Ага, а почему ты, Сергей, сам-то не на празднике? - спрашивает бог веселья, сверкая ягодицами и развешивая по кустам на солнышке свою легкую амуницию.

- Не знаю, не тянет меня что-то сегодня к шумным развлечениям. Домой нужно отправляться, а уходить отсюда не хочется.

Дионис огляделся вокруг.

- Действительно, очень милое и приятное местечко. Тебя можно понять. У нас на Горе30 такого не найдешь. Все ухожено и облагорожено так, что просто тошнит. Посижу-ка и я с тобой, пока одежда сохнет.

Крылатые сандалии, отряхнувшись от воды, пытаются взлететь. Дионис хватает их и приматывает завязками к ближайшему деревцу.

- Вот меркурьево отродье! Ещё и удрать пытаются, - в сердцах сетует начальник фавнов и собутыльник прочих гуляк мужского и женского рода.

Лежим рядом в траве, уставившись в небо и блаженствуя под теплым ветерком. Перекидываемся ничего не значащими, короткими фразами. Кто бы мог подумать, что боги так просты в обращении. Даже не верится в реальность происходящего.

Дионис поднимается и ощупывает свою одежду.

- Вроде просохла. Можно двигать. Мне в какую сторону, Сергей?

- Вот по этой тропинке выйдешь прямо к столам и бочкам.

Дионис приветственно махнул рукой и скрылся за деревьями, таща с собой за завязки, парящие в воздухе крылатые сандалии.

Взглядываю на солнце. Наверное, часа три уже. Пора и мне отправляться. Одеваюсь.

Дом, Дом, где ты, Дом...
* * *
Сегодня суббота, и Александр дома.

- Ну как? Что ты в моей мечте натворил?

- Знаешь, там у тебя ничего творить не надо. Всё так великолепно, что я был просто поражен. Особенно озерцом с водопадиком. Сказочное по прелести место! Мне еще до такого далеко.

Чувствуется, что хозяин сказки просто внутренне млеет от похвалы, моего восторга, но вида не подает. Поэтому продолжаю:

- Приперся Квинт Клодий с солдатами забрать своего беглого раба. Кто-то, видимо, вас заложил. Пришлось выкупить у него Мара, чтобы Квинт больше не таскался, не искал его. Дороговато, но покой того стоит.

- И сколько он взял за мой покой?

- Столько, сколько ему дали - двести золотых. Он по ходу переговоров оказался в малость безвыходной ситуации по своей вине.

- Двести - это недорого за такое дело.

- Еще пришлось из жалости дать двум его солдатам по пять золотых за увечья, полученные в переговорах.

- Да что это за переговоры такие с увечьями?

- Ты сам нанимал амазонок на службу, а они не любят, когда их трогают пальцами.

- Да, кое в чем девочки очень взыскательны.

- И еще одно. Помирил я твоих амазонок с фавнами. А то эти девицы совершенно запугали, затравили невинных лесных бабников!

- Брось, это невозможно! Амазонки на дух не переносят фавнов.

- Убеждение и ласка делают чудеса. Сейчас там, в саду праздник по поводу завершения местных олимпийских игр между командами амазонок и фавнов. Всё мирно и пристойно. Даже Дионис пришел. Можешь еще успеть, если захочешь.

Да, Клития заходила и спрашивала тебя. Кто-то сказал ей, что ты появлялся. Мы на всякий случай передали ей от тебя привет. Чтобы не подумала, что ты ее забыл.

- Виноват, каюсь.

- Она сейчас тоже на празднике. А у тебя новости какие-нибудь есть?

- Нашел я толкового и шустрого юриста для наших дел. Либо рассчитываться с ним по каждому вопросу, либо платить регулярно четыреста долларов в месяц независимо от наличия или отсутствия для него работы. Тогда любое наше дело в любое время и впереди всех.

- Второе удобнее.

- Я тоже так думаю. С оформлением документов всё затянется на месяц-два.

- А что делать? В нашем бардаке и это быстро. Ладно, пойду-ка я домой. Пока.

- Пока. Пожалуй, схожу и посмотрю, что за праздник вы там затеяли. Да и Диониса я еще никогда не встречал. Как его ко мне занесло?

На самом деле я пошел не домой, а в гастроном. Холодильник-то пустой! Набив его маленько, сажусь и думаю.

В Багдаде всё спокойно - любят и ждут. В Париже утряслось. Иначе Анна Петровна в панике была бы здесь. В Верне проблемы решены. И пиратские моря не лишены тихой прелести семейного счастья у кого-то. Даже здесь потихоньку идет какое-то движение. Жилье в собственность заберем. Подвал, пожалуй, отвоюем. Машину защитим. Так что на будущее надежды есть.



РАССКАЗЫ


Голоса
Раза два-три в год, оказавшись поблизости, я обязательно заворачиваю сюда, на Фурштатскую улицу и долго стою на аллее перед ним, своим главным в жизни домом со слепой сейчас стеной первого этажа. Дом заметно просел и все нижние окна, и арка ворот заложены кирпичом. Постепенно всё кругом вдруг начинает меняться как на проявляющейся фотографии и возникает волшебный мир воспоминаний улицы Петра Лаврова пятидесятых годов. За спиной слышится приглушенный школьный звонок родной Анхеншуле, а через некоторое время гомон высыпавшей во двор между школой и кинотеатром «Спартак» детворы. Визг девчонок, смачные шлепки портфельных потасовок, скрежет дверей, выпускающих кинозрителей из бывшей кирхи Святой Анны, превращенной в почти шикарный по тем временам кинотеатр с буфетом и концертами перед сеансом.

Поход в кино в нашей семье как праздник с сидением в чистеньком, аккуратненьком маленьком буфете с блаженством поглощения пирожных и лимонада. Затем шествие наверх, к концертной эстраде и, наконец, волшебство просторного и звучного зрительного зала, из которого не хочется уходить. У нас с матерью облюбованы места в десятом ряду партера, а сёстры с подружками почему-то предпочитают балкон.

Влево до Литейного и вправо до Таврического сада, невидимого за пышной листвой, тянутся по пояс заросшие травой газоны. Две бесконечные клумбы благоухающего душистого табака, шпалеры почти непроходимого подстриженного боярышника, два ряда молодых лип, посаженных моими сёстрами и их подругами во время школьных субботников, столетние тополя на тротуарах вдоль домов, один из которых выше крыш и в три обхвата, с вросшей в тело чугунной решеткой, стоит прямо у нашего дома.

Обходить газон лень и я, выждав момент, когда нет никого поблизости, перескакиваю через цветы, продираюсь через боярышник и оглядываюсь по сторонам. Все спокойно. Огромная, рыжая собака Альфа, принадлежащая вдове-полковничихе, просунув морду через решетку, лениво тявкает в пространство с балкона второго этажа. Мои старшие сёстры через раскрытое окно о чем-то переговариваются со школьными подругами Ёлкой (из-за прически) и Мухой (из-за фамилии), стоящими на тротуаре. Прогуливая длинную и плоскую собачонку, проходит странный человек из соседнего дома. Чудак с сигаретным мундштуком в зубах. Во внешности, манерах что-то заморско-буржуйское, как их рисуют в газетных и журнальных карикатурах. Кто он и откуда никто не знает. Что-то не видно сегодня дразнящих его мальчишек и ему не приходится отбиваться от них, делая страшное лицо и ругаясь на каком-то неведомом языке.

Проскальзываю в покосившиеся, скрипучие деревянные ворота, прохожу мимо дверей в нашу квартиру с овальной чеканной табличкой страхового общества тысяча восемьсот какого-то года и замираю перед окном кухни. Нужно проскочить незаметно мимо нашей бабушки Даши, гремящей кухонной посудой. Не загнали бы домой. Есть дела и поважнее домашних.

Весь двор заставлен поленницам дров. Звон мяча о стену. Леля Маленькая и Леля Большая ловко и грациозно прыгают через него. Что-то спрашивают у меня, но я отмахиваюсь от них. Недосуг. Сережка что-то сосредоточенно выстругивает из щепки, а как всегда чистенько одетый Сева присматривается к большой луже. Его мать довольно долго и подозрительно приглядывает за ним со второго этажа, но, потеряв терпение, на всякий случай, грассируя, кричит: «Сева, даже и не думай!». Где-то на третьем этаже один патефон играет «Рио-риту», а другой «Мишку, Мишку». Через открытое окно кухни десятой квартиры на втором этаже слышится шкворчание масла на сковороде, а по двору разносится соблазнительный запах жареной трески. И картошечка, наверное, варится. Пошатываясь и гремя сумкой с инструментом, проходит вечно пьяный водопроводчик Василь Карпыч. Демобилизованный Мишка из первой квартиры вместе с отцом пристраиваются пилить дрова и обсуждают заточку топора и пилы.

Из парадной справа выходят два бравых старших лейтенанта - Эдик и Филипп. Чудесные парни. Особенно Эдик. Слушатели артиллерийской академии на Литейном. Вот и сейчас с портфелями, значит, туда. Снимают угол у... Забыл, но очень добрая старушка. Всегда угощает ребят во дворе пирогами, когда печёт. Эдик - мой друг, несмотря на разницу в возрасте и понятную снисходительность. Никогда не пройдёт мимо, не поговорив со мной хоть пять минут. Чем-то я приглянулся ему с самого первого дня. Частенько ходим с ним до угла Литейного, где он покупает мне мороженое или пакетик чищенных грецких орехов, а пока идём, то болтаем на самые разные темы от топографии до Тарзана. Филипп более молчалив, но всегда улыбается. Стали ли вы, ребята, генералами? Вспомнил, старушку зовут Наталья Никифоровна.

Банщик-инвалид дядя Аркадий от нечего делать сидит и смотрит в окно однокомнатной квартиры на первом этаже. Видно выходной. Его великовозрастная дочь Любаша девчонка добрая, но немного шалая сейчас на работе. Батя её частенько потчует ремнем и за волосья по причине гуляний с парнями, но ей все нипочем. Характер. Чуть дальше задний флигель с уютной парадной и деревянной, скрипучей лестницей. Там живут только евреи и поэтому парадная называется «еврейской». Народ тихий, не скандальный и нас не гоняет, но просят не очень шуметь, когда мы в ненастье собираемся под лестницей.

Каретный сарай с клетушками кладовок в два этажа. Замки, замки, замки. Через щели видны сокровища всяких штучек, интересных, таинственных предметов. Их тут больше, чем на всех трех чердаках в доме, но и здесь нет того, кого ищу. Выхожу. Прачечная. Треск горящих дров, запах дыма и влажный дух стирального щелока. В огромном котле смачно булькает белье. Прачечная никогда не запирается, и при игре в прятки я иногда ныряю в пустой котел и прикрываюсь крышкой. Найти невозможно. Почти. Сейчас же дворник, тетя Катя, в клубах пара стирает в огромной деревянной, наверное, еще дореволюционной лохани и напевает что-то про себя.

Толчок в спину. Ну, вот, наконец-то. Мой закадычный дружок Юрка. Его отец - пожарный из части на улице Чайковского. Поэтому когда он дежурит, мы ходим в часть и, дождавшись тревоги, успеваем, как заправские пожарные съехать раз-другой по трубе из клуба на втором этаже в гараж. Пока люк не закроют.

Уединяемся с Юркой в своем «штабе» среди поленниц дров с крышей из дырявых листов железа. Здесь, в сыром полумраке с грибным и смолистым запахом леса планировались великие дела и отважные подвиги. Можно обследовать ещё не облазанный нами подвал в тридцать первом доме. Можно устроить приключения за забором разбомблённого и снесённого дома. Там такие заросли травы, полыни и акации, что любо-дорого для человека знающего толк в приключениях. Можно попытаться проникнуть в «Спартак» через окно мужского туалета, но эта идея сегодня совсем не заманчива. Идет «Свадьба с приданным». Неинтересно. Можно ещё и...

Вылезаем из слухового окна. Скат крыши довольно крутой и без ограждения. С опаской заглядываем вниз. Все нормально. Девочки скачут через мяч, патефоны смолкли, а Севина мать что-то опять неразборчиво выговаривает сыну. Какой-то человек вошел во двор. По замысловатому пути передвижения опознаем Василь Карпыча. На соседнем доме один из множества окрестных заядлых голубятников размахивает длинным шестом с тряпкой и время от времени пронзительно свистит, гоняя свою стайку сизарей.

Преодолеваем брандмауэр соседнего, более высокого дома и устраиваем наблюдательный пост на гребне по-летнему горячей крыши. Большой Дом вот он тут, совсем рядом с путаницей антенн на крыше. Он совсем не страшный в лучах солнца. Там ловят шпионов, но взрослые неохотно говорят о нём и при этом какие-то странные и непонятные вещи, иногда обрываясь на полуслове. У нас с Юркой свои отношения с этим зданием. Иногда устраиваем набег на него и выковыриваем свинец из стыков облицовочных гранитных плит. Вот тогда немножко страшновато, но свинец настолько ценный металл для биток, что идём на риск, как партизаны.

Здесь, наверху совсем другой воздух и ветер не похожий на порывистый, пахнущий асфальтом, легкомысленный и, вместе с тем, тяжеловатый ветер улиц, дующий сразу с нескольких сторон. Над крышами ветер какой-то мягкий и надежный. Он обволакивает и ласкает. Им хочется затянуться как ароматом духов пахнущих водорослями и морем, дальними странами и парусными кораблями. Достаю из кармана две линзы. Одна большая, увеличительная, а другая маленькая, уменьшительная. Это я сам придумал, что через них можно рассматривать окружающий мир не хуже бинокля. А возникающий радужный ореол вокруг картинки даже интереснее. Дает какую-то размытую таинственную глубину.

Через эти стекла долго по очереди рассматриваем голубые дали. Вот ажур Смольного собора и крыша самого Смольного. Если покопаться на газонах Смольного, то часто можно оказаться обладателем медных, а если повезет, то и серебряных монет с царскими двуглавыми орлами. Водонапорная башня, Кресты, Ленин на броневике, Литейный мост, трубы Авроры, а за ними столбы минаретов мусульманской мечети. Во время войны там была радиостанция или что-то такое же интересное. Отец Женьки Богданова с соседнего двора - военный и к этой радиостанции имеет какое-то отношение. Я и Женька ходили к нему на работу и лазали на минарет. Кругом кучи отработавших, огромных и пузатых генераторных ламп. Ни с чем несравнимое наслаждение пустить такую лампу с минарета и с восхищением наблюдать как она там внизу бух и трах.

Марсово поле не видно за Летним садом, но зато Петропавловка как на ладони. Спас на крови, Исаакий, на который уже давно никого не пускают, Ростральные колонны... Их вид и даль Финского залива вызывают немедленную потребность излить переполняющие душу чувства и мы начинаем наперебой фантазировать. Сбиваясь и завираясь, рассказываем друг другу немыслимые приключенческие истории о дальних странах якобы вычитанные или услышанные где-то, но на самом деле больше чем наполовину придуманные прямо сейчас. Это длилось бы бесконечно, но у нас в животах начинает дружно урчать и как отклик на это из гулкой глубины нашего двора доносится бабушкин зов: «Андрю-юша!», а через полминуты то же самое наперебой повторяют мои сёстры. Нужно идти. Без меня не сядут за стол.

Вечер. Во дворе нет играющей детворы. Сейчас она в роли зрителя и слушателя. Вечер - это время взрослых. Две-три кучки секретничающих женщин, время от времени поодиночке меняющих кружок обсуждения. Так что к концу вечера все они в курсе всего. Небольшая группа у «еврейского» флигеля никогда ни с кем не смешивается. У них свои дела. Однако если вдруг происходит какое-нибудь вопиющее событие, то еврейки возмущаются громче всех, но и требуют справедливости для всех. Еврейская община обычно собирается вокруг высокой детской коляски с паралитиком Володей, которого вывозят на вечернюю прогулку. Володя - жертва полиомиелита. Ему уже четырнадцать и его очень жалко. Как и его маму.

У мужчин всегда две группки с ароматом водки, пива и табака. В одной до хрипоты спорят о политике и футболе. Другая компания, надёргав из ближайших поленниц чурбаков, рассаживается на них и отдается самозабвенному забиванию козла, сопровождаемого матерными комментариями ожидающих своей очереди приобщиться к этому действу.

Не обходится, конечно, вечер и без представлений на радость всем. За распахнутым окном первого этажа идет гулянка по какому-то поводу, а может быть и без оного. Уже затянули «Шумел камыш». Пожилой, но еще крепкий татарин Ахмед принял стаканчик в дворовой компании и захмелел. В нем проснулись артистические наклонности и он, прихлопывая и притопывая, начал выписывать пируэты под окном с гулянкой, громогласно подпевая «Скобари, скобари, скобари всегда поют...» Все хохочут, и никто не обижается. Мужик сам безобидный и безотказный, если что.

Тем временем на уличной аллее своё вечернее священнодействие. Там вроде и публика поинтеллигентнее. Там происходит целый ритуал. Вся аллея как бы рассечена на пять частей перекрестком с улицей Чернышевского и проездами для разворота машин. Машин же на Петра Лаврова почти не видно даже днем, а вот лошади с платформами на резиновом ходу заезжают довольно часто. Во дворе углового с Друскенигским переулком дома небольшой склад. Но понятно, что вечером вообще никакой транспорт не нарушает благоговейного спокойствия улицы и усиливающегося к вечеру тонкого благоухания душистого табака.

Так вот, жители домов предпочитают прогуливаться только в той части аллеи, которая как бы приписана к их дому. Или наоборот, дом приписан к ней. Променад из конца в конец улицы редкость. Идет тихое и спокойное семейное кружение в «своем» секторе аллеи с остановками перед скамейками с сидящими на них знакомыми и обменом с ними любезностями и новостями. Так что и здесь к концу вечера все знают обо всем. Даже о том, чего никогда не было. Семьи семьями, а старшеклассницы гуляют своими компаниями. Юноши же сбиваются в шумные стайки около своих домов и, глядя на аллеечную публику, над чем-то весело потешаются. Уличные молодежные потасовки редкость и обычно происходят уже на аллее ближе к ночи, когда уже все расходятся спать, а старшеклассники и уже не школьники перемещаются на опустевшие скамейки и отваживаются пустить по кругу папироску.

Жизнь на аллее постепенно затихает и мы с Юркой, украдкой выбравшись из дома и, продравшись сквозь боярышник, заваливаемся спиной в высоченную траву. Запах душистого табака просто одурманивающий. Над нами бездонное синее небо с мириадами звезд. Мы долго и заворожено молчим, пытаясь мысленно проникнуть в эту ошеломляющую бездну. Стараемся понять, почему и зачем она такая. Потом шепотом начинаем говорить о звездах. А вдруг там кто-то есть и смотрит на нас. Нет, Бога, конечно, нет, но вот другие...

Скрежет проезжающей машины разрушает очарование грез. Я словно просыпаюсь стоя посреди улицы. Волшебные голоса детства оборвались. Вместо сказочной ночи я оказываюсь среди белого дня. Глухая стена, в которой уже нет окон нашей квартиры. Нет ни столетних тополей, ни шпалер боярышника, ни травы, ни клумб душистого табака. Из конца в конец затоптанная и загаженная собаками земля, которую и газоном-то теперь назвать нельзя, и чахнущие стволы посаженных моими сестрами лип. В горле какой-то комок и с глазами что-то. Наверное, от ветра. Поворачиваюсь и медленно бреду в сторону Литейного проспекта.

Прочел как-то откровения одного горе-краеведа, будто Фурштатская улица называлась так потому, что здесь были фуражные склады. Фур - фураж, а штадт - это само собой город. Да, конечно, и при этих складах вдруг оказалась кирха святой Анны с Анненшуле и Петершуле по обе стороны от неё. Большего бреда и придумать нельзя. Фурштадт - это искаженное от Форштадт. Форштадт по-немецки - пригород. Здесь была немецкая слобода.

В этой части улицы для меня почти нет домов с номерами. Вот это дом Саши Асташина, а напротив Додика Айнгорна. Вот этот Толи Голубева, а этот Ленки Владимировой. А вот тот, на углу Друскенигского, Сережи Дубровского. Там, как и раньше во дворе склад. А наш дом - это мой и Юрки Васильева. Только вот нет уже ни самого Юрки, ни его младшего брата. В их семье умерли все. По иронии судьбы последним умер отец - дядя Коля, пережив жену и своих детей. В последнюю встречу, он меня даже не узнал и все повторял, что Юра куда-то уехал и не сказал когда вернется, а Женечка вот-вот должен прийти.

Задерживаюсь у дома номер пять. Вернее, где он стоял. Под этим номером теперь банковский новострой. Здесь был двухэтажный и весьма крепкий домишко. Справа от ворот квартира и мастерская моего деда - сапожника-кустаря с вывеской в окне. В комнате с входом с улицы полки для обуви заказчиков, а во второй верстак у окна на улицу и в глубине, у печки-голландки железная кровать с шарами. Дед Павел добрый, седой и старый в роговых очках на кончике носа и гвоздями в желтых зубах. Был девятого января на Дворцовой площади. Вернулся с двумя дырками от пуль в шубе. Повезло. После блокады с ним стали случаться внезапные припадки. Вдруг замирает во время работы, сползает на пол с низкого табурета и начинает как-то мелко дергаться. Я пугаюсь и вопросительно гляжу на бабушку. Она качает головой. Мол, не надо трогать. Через некоторое время дрожь затихает, дед водружается на табуретку и озадаченно начинает вертеть головой. Подбираю с пола и подаю ему очки. Он что-то одобрительно, ласково бурчит и, как ни в чем, ни бывало, хватается за молоток.

Бабушка рассказывала интересную историю из неведомой дореволюционной эпохи. Время от времени на аллее у дедушкиного дома появлялась неразлучная пара. Один из них известный всем Михаил Иванович Калинин, а другой некто Абрамов - будущий красный директор порохового завода на Ржевке. Сгинул, как и многие в тридцать седьмом. Михаил Иванович топтался на аллее, а Абрамов шел к деду просить в долг на то, чтобы залить пожар души. Денег не было, но дед был сговорчивый и помогал, чем мог. Давал на пропой пару готовых сапог. Друзья шли на Мальцевский рынок, продавали сапоги и пропивали деньги. Деньги с Абрамова можно было получить только через мирового судью. Потом, через некоторое время, сия негоция повторялась вновь и неоднократно.

До Литейного осталось буквально несколько шагов. Справа, на углу Литейного высится дом Толи Левина с большим гастрономом внизу. С его крыши видно гораздо дальше и больше чем с нашей. Из-за этого дома по четной стороне улицы неувязка с номерами. В непрерывном строю отсутствует дом номер четыре, что иногда озадачивает пришлых людей. Дело в том, что давным-давно, еще при царе все номера были на месте. Только вот угловой с номером два и следующий, с номером четыре были деревянные. В доме четыре была лавка торговли колониальными товарами купца Черепенникова. Купец разбогател, откупил угловой дом, снес оба и построил один каменный с большим магазином и квартирами для богатых. Так и не стало на улице дома номер четыре.

Ну, вот и дошел до Литейного. Делаю последний шаг и окончательно переношусь из мира близких сердцу щемящих воспоминаний в совсем другой, безжалостный, суетливый и безразличный мир нового века.
ч. 1 ... ч. 15 ч. 16 ч. 17 ч. 18 ч. 19