1. Миф или действительность?

ч. 1 ... ч. 2 ч. 3 ч. 4 ч. 5 ч. 6 ч. 7

Гегелевскую философию сменил другой наследник кантианства - позитивизм. С одной стороны, он возродил культ науки, а с другой - утверждал, что она имеет дело лишь с видимой стороной реальности. Вне науки остается сфера Непознаваемого, в которую человек никогда не проникнет. Духом позитивизма была пронизана нашумевшая книга Эрнеста Ренана (1823 - 1892) "Жизнь Иисуса" (1863). Воспитанник духовной семинарии, Ренан отказался по ее окончании принять сан священника и отошел от Церкви. Однако, перестав быть христианином, он сохранил интерес к религиозной тематике, которой и посвятил свой блестящий литературный талант. Религия осталась для Ренана своего рода поэтическим видением мира и почвой для нравственной эволюции. Однако он считал, что, когда речь идет об истине, последнее слово должно оставаться только за наукой. По мнению писателя, то, что в Евангелии не поддается научному анализу, следует отмести как народную фантазию, а из оставшегося материала нужно воссоздать живой образ Иисуса как великой исторической личности. Это направление повлияло и на христианских богословов, прежде всего на так называемых либеральных протестантов [Их "либеральность" заключалась в том, что они считали себя свободными от богословской метафизики]. Они задались целью, сохранив Евангелие как кодекс "чистой веры и этики", "освободить его от легендарных наслоений"". В 1900 году знаменитый немецкий историк Церкви Адольф Гарнак (1850 1930) в своих лекциях "Сущность христианства" дал классическое изложение подобного взгляда. Изданные отдельной книгой лекции Гарнака стали манифестом либеральной теологии. Ее кредо приближалось к доктрине Льва Толстого: Иисус существовал, Он воплотил в Себе идеал совершенной веры и был учителем высокой нравственности. Те, кто приобщился к Его опыту и Его учению,- подлинные христиане, но им надлежит отказаться от идеи Богочеловечества и других "догматических мудрствований". Гарнака и его школу отличало от Толстого то, что либеральные теологи считали Иисуса единственным в своем роде, уникальным Человеком, приводящим людей к Богу, тогда как Толстой ставил Его в один ряд с другими учителями. Кроме того, в отношении сверхъестественного Гарнак более умерен, чем Толстой или старые рационалисты. "Чудес, конечно, не бывает,- писал он,- но чудесного и необъяснимого много. Так как нам это ныне известно, мы стали осторожнее и сдержаннее в своих суждениях о сообщаемых из древности чудесах" 178. Эта точка зрения скорее ближе к формуле бл. Августина: "чудеса противоречат не природе, а известной нам природе",- чем к скептицизму философов ХVIII века. И все же в основном Гарнак остался на позиции Канта, Гегеля и Штрауса. Он думал, что можно отделить "исторического Иисуса" от "Христа легенды", пользуясь средствами одного научного исследования. На самом же деле, хотя Гарнак и был первоклассным историком, в поисках "исторического Иисуса" он руководствовался не наукой как таковой, а принципами собственной философии. Это стало обнаруживаться очень скоро. Либеральным теологам хотелось отождествить благовестие Христово со своей концепцией "чистой религии"; между тем дальнейшее изучение Евангелий показало, что "исторический Иисус" неотделим от Того, Кто открылся в опыте первохристиан как Богочеловек и Спаситель. Вывод этот впервые был четко сформулирован Альбертом Швейцером (1875 - 1965), немецким теологом, получившим известность благодаря своей врачебной деятельности среди африканцев. В книге "История поисков жизни Иисуса" (1906) Швейцер выступил против тенденциозного "осовременивания" Христа. "Мы знаем только Христа веры" - таков был основной тезис Швейцера. Однако, отвергнув взгляды либеральной теологии на Иисуса, он не мог и признать в Нем воплощенного Богоявления. Этому препятствовала пантеистическая философия Швейцера с ее культом "жизненной силы". В итоге он вынужден был поставить под сомнение всю евангельскую традицию, утверждая, что подлинный Иисус навсегда скрыт от нас покровом легенд. ""Современное христианство,- писал Швейцер,- должно заранее считаться с возможностью отказа от исторического Иисуса" 179. Так расчищался путь для возрождения теории мифа. Русские мыслители о. Сергий Булгаков (1871 - 1944) и Николай Бердяев (1874 - 1948) справедливо указывали, что успех мифологизма был результатом кризиса либерального протестантизма, этой "профессорской религии", которая невольно снижала Евангелие до среднебуржуазного уровня европейца начала нашего века. Христианство по существу своему мистично, и отсюда, по словам Бердяева, "беспомощность исторической науки в решении "загадки Иисуса" 180. Мифологизм, независимо от желания его создателей, свидетельствовал о Христе-Богочеловеке, подобно тому как некогда одержимые бесами первые признавали в Нем Сына Божия. Замысел превратить Христа в "идею", как мы видели, не удался. Он был разрушен самой исторической наукой, и к концу 20-х годов мифологизм на Западе полностью исчез. Историки и богословы, оставив иллюзии "либерализма", теперь снова обращаются к тому Христу, Которого возвещает Евангелие. Десятки серьезных и талантливых работ, опубликованных в разных странах, показали, что полнота познания Иисуса достигается именно через синтез науки и веры 181. Он предстает тогда перед нами не как расплывчатый миф и не как один из учителей морали, а как Тот, Кто Сам есть высшее Откровение Божие.

Однако рационализм все еще продолжает оказывать влияние на современную экзегетику. Это особенно заметно в работах, посвященных первоисточникам Евангелия. Начиная с 1919 года протестантский ученый Мартин Дибелиус (1883 - 1947) стал развивать концепцию "истории форм" (Formgeschichte),в которой упор делался на среду, окружавшую евангелистов. В Новом Завете Дибелиус искал не самого Христа, а раннюю Церковь, ее идеи и взгляды. По гипотезе Дибелиуса, различные жанры, отраженные в Евангелии, указывают на христианские круги с разными традициями. В одних случаях целью была проповедь об Иисусе как Мессии, в других - апология христианства, в третьих - сохранение изречений Господних, относящихся к повседневной жизни верующих, и т.д. Анализ ""истории форм" напоминал работу реставратора, восстанавливающего картины старинных мастеров: "Сначала патина, затем переделки и добавления позднейших живописцев, наконец подлинный холст и даже последовательные наброски картины, вплоть до первого рисунка" 182. Исследования такого рода дали немало результатов, поэтому метод Дибелиуса пользуется успехом и в наши дни. Однако подходить к нему следует с осторожностью. Ценность его снижается субъективностью критериев, к которым прибегают для оценки того или иного раздела Евангелия. Здесь мы вступаем на зыбкую почву догадок, домыслов и весьма проблематичных выводов. А главное - школа "истории форм" явно преувеличила творческую роль первохристианских общин. Фактически им приписывается все, что мы имеем в Евангелии. Это крайне спорное положение, тем более что о самых ранних общинах мы осведомлены плохо. Получается, что одно неизвестное ищут через другое. Кроме того, большую часть текстов удавалось подогнать под один "чистый жанр", лишь прибегая к натяжкам (например, притча о талантах имеет и назидательный, и эсхатологический смысл). К тому же направлению, что и Дибелиус, принадлежал протестантский теолог и экзегет Рудольф Бультман (1884 - 1976), оказавший большое влияние на современную новозаветную науку. Когда в Германии одни хотели представить Христа мифом, а другие - "арийцем", Бультман проводил глубокое исследование фона евангельских событий. Он соглашался с тем, что христианство испытало на себе сильное воздействие идей эллинизма, но считал, что подлинная вера не может быть поколеблена от признания этого факта 183.



Бультман справедливо указывал, что Евангелия - не "биографии", составленные беспристрастными историками для любознательных читателей, а свидетельства веры. Эта мысль, которая была уже давно высказана многими экзегетами, находит свое подтверждение в самом Новом Завете. "Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его""эти слова Иоанна можно было бы поставить в качестве эпиграфа ко всем четырем Евангелиям. Они предназначены быть не хроникой или историческим трудом, а благовестием о Спасителе мира. Поэтому литературная критика не может умалить животворящей силы евангельского Откровения. Пусть даже какие-то детали предания будут признаны легендарными, познание Бога через Иисуса Христа не зависит от решения этих чисто научных, исторических проблем. Вера живет в иной плоскости, нежели наука. По мнению Бультмана, задача толкователя Евангелия состоит в том, чтобы перевести религиозный опыт первохристиан на язык современного человека 184. В Писании следует вычленять самую суть, а не искать в нем только фактов. Этот подход, который Бультман не совсем удачно назвал демифологизацией, применялся церковными экзегетами еще в первые века христианства [Термин "демифологизация" неудачен хотя бы потому, что "миф" в философском смысле слова есть неизбежная форма для выражения сверхрассудочных истин. Каждое мировоззрение подразумевает некие аксиомы или постулаты, которые являются "мифическими", и, следовательно, по-настоящему демифологизировать человеческое сознание невозможно]. Сам Бультман называл себя продолжателем Отцов Церкви, в частности тех из них, что следовали аллегорическому способу толкования Библии 185. Этот способ успешнее всего прилагается к Ветхому Завету, поскольку в его основе лежит определенная система метафор, символов и иносказаний. Особенно это касается первых глав Книги Бытия, толкуя которые важно прежде всего сформулировать учение, преподанное священным автором в виде сказаний. Евангелия также нередко говорят о тайнах, не поддающихся чисто внешнему, историческому описанию (например, рассказ св. Луки о Благовещении) 186. В подобных случаях метод Бультмана частично применим. Однако сам ученый идет гораздо дальше. Будучи приверженцем экзистенциальной философии, он полагает, что для души, обращенной к Богу, "историческое" играет второстепенную роль. На этом основании он не только вычеркивает все чудесное из евангельской истории, но, по сути дела, рассматривает почти каждое ее событие как "идеальную картину", то есть фикцию, созданную для разъяснения или обоснования той или иной мысли. Бультман по существу ставит под сомнение достоверность всего, что мы знаем о земной жизни Христа. Как Швейцер и Дибелиус, он оправдывает свой взгляд тем, что "исторического Иисуса" нельзя отделять от благовестия первых христиан. В какой-то мере это справедливо: Евангелия возникли тогда, когда Церковь уже более тридцати лет жила, боролась, страдала и свидетельствовала о Господе. Именно она принесла в мир веру в Распятого и Воскресшего. Но означает ли это, что Евангелие лишь цепь аллегорий, мифов и символов? Разумеется, если о Христе сказано, что Он "вознесся на небо", мы не должны понимать эти слова в том смысле, что Он переместился в мировое пространство. "Вознесение" - конкретный образ, указывающий на переход Богочеловека в иной план бытия, на конец Его земного служения. Но почему нужно считать "символом" посещение Иисусом Марфы и Марии, мытаря Закхея, фарисея Симона или Его споры с иудейскими книжниками? Какие есть доказательства в пользу того, что крещение на Иордане или вход в Иерусалим - просто аллегории? Да, Евангелие - книга веры, но это не дает нам права смотреть на него лишь как на образное изложение первохристианского богословия. Наш известный леворадикальный богослов свящ. Сергий Желудков метко называет Евангелия "иконами Христа" 187. Однако это сравнение никак нельзя считать исчерпывающим. Икона вся символична, условный язык ее предназначен только для передачи незримой реальности. Она "мифологична" в высоком смысле этого слова, если называть "мифом" конкретно-образный язык, указывающий на горний мир. На иконах евангельские события происходят как бы вне исторического времени и географического пространства, что подчеркивает их непреходящий характер. Евангелия же отнюдь не таковы. Говоря о вневременном, евангелисты почти никогда не покидают земной почвы, и их рассказы органически вписаны в живую картину эпохи. Как показали израильские историки Иосиф Клаузнер и Давид Флюссер, описанная в Евангелиях жизнь Христа отражает не поздние воззрения христиан, а иудейский мир I века 188. Почему в них говорится о таких незначительных городках, как Капернаум, Хоразин, Вифсаида, Магдала, Кана? Никаким "символом" этого не объяснишь. Почему они касаются споров о Законе, жертвах и Храме, которые утратили интерес для христиан второго поколения? Только потому, что их постоянно вели люди, окружавшие Христа. По той же причине в Евангелиях упомянуто о мытарях, о налогах, платимых Риму, о чистом и нечистом, о юридических правах Синедриона и т.д. Все сообщения Нового Завета об Ироде Антипе и Пилате, первосвященниках и прокураторах, партиях и сектах, о политической и религиозной обстановке в Палестине целиком совпадают с данными истории. Крупнейший археолог нашего века Уильям Олбрайт показал, насколько маловероятно, чтобы общины, отделенные от событий многими годами, были способны нарисовать столь точную картину. "Археологические данные,- пишет он, решительно опровергают взгляды радикальной критики из школы "истории форм" 189. Кумранские открытия подтвердили эти слова. В манускриптах Мертвого моря встречается много выражений, которые характерны для Нового Завета ("нищие духом", "Велиар"", "сыны света", "путь праведности", "власть тьмы", "творить истину" и т.д.). А если мы вспомним, что кумранская секта распалась после 70 года, то это сходство словаря доказывает тесную связь между евангельским преданием и палестинской средой I века 190. Указывалось, что такие евангельские имена, как Марфа, Елизавета, Лазарь и др., не упоминаются в Ветхом Завете и поэтому их могли употреблять только люди, жившие вдали от Палестины. Однако при раскопках в Иерусалиме на стенках саркофагов тех времен были найдены именно эти имена, по-видимому весьма распространенные в Иудее 191. Самым "богословским" и поэтому менее других достоверным критики издав&#

Итак, повторяем, Евангелие есть книга веры, но это не мешает ему одновременно быть историческим свидетельством о Христе. Евангелисты говорят о Нем лучше, чем кто бы то ни было, потому что на них падало отражение Его необыкновенной личности. Не апостолы, не первохристиане создали образ Иисуса, а Он Сам сделал возможным появление Евангелий. Чувствуется, что порой их авторы рассказывают о том, что превосходит их собственный уровень; что эти люди с величайшим трудом справляются с поставленной задачей. Они писали в те годы, когда были еще живы свидетели явления Христа на земле, которые могли дать оценку написанному. И если из всех Евангелий оказались выбранными наши четыре, то значит именно они наиболее точно передают слова и дела Иисуса. Жан-Жак Руссо, который не был ортодоксальным христианином, писал: "Если жизнь и смерть Сократа достойны мудреца, то жизнь и смерть Иисуса суть жизнь и смерть Бога. Скажем ли после этого, что евангельская история произвольно вымышлена? Друг мой, вымыслы бывают не таковы, а деяния Сократа, в которых никто не сомневается, менее засвидетельствованы, чем деяния Иисуса Христа. В сущности это значило бы переносить в другое место трудность, а не устранять ее; непостижимым было бы еще более предположение, что несколько человек сообща сфабриковали эту книгу, сюжет для которой доставило одно лицо. Иудейские писатели никогда не выдумали бы ни этого тона, ни этой морали; Евангелие заключает в себе столь поразительные, столь неподражаемые черты истины, что изобретатель был бы еще более удивительным, чем сам герой" 199. Действительно, взять хотя бы только речи Христа с их живыми интонациями и арамейскими оборотами: все они отмечены печатью несомненной подлинности. Какие "общины" были бы в силах сочинить эти навсегда врезающиеся в память притчи, эти полные выразительности и огня проповеди? Кто из ранних христиан мог быть их автором? Послания апостола Павла доказывают, что даже он - наиболее выдающийся учитель эпохи - не поднимался до уровня Евангелий. Их тайна кроется в том, что они не просто передают опыт Церкви, но прежде всего сам дух, облик и волю ее Основателя. "Говорят, стиль - это человек,- пишет Чарлз Додд.- А каков тогда стиль поучений Иисуса, если судить о них по Евангелиям? Большая часть их дана в виде коротких энергичных высказываний, резких и подчас иносказательных, даже загадочных, полных иронии и парадоксов. Вся совокупность речений, дошедших до нас по различным каналам предания, имеет безошибочно угадываемые черты. Совершенно невероятно было бы предположение, что речи эти являются продуктом искусственной работы раннехристианских наставников... Некоторые более длинные отрывки явно обнаруживают ритмический строй, который все еще дает себя чувствовать после двойного перевода (с арамейского на греческий и с греческого на английский). Порой кажется, что греческий вариант - только тонкая маскировка оригинала, который постоянно переходит на ритмы древнееврейской и арамейской поэзии" 200. Этот исключительно важный вывод явился итогом многолетних исследований, тщательного анализа Евангелий в свете современной исторической науки, археологии и лингвистики. Надежды тех, кто думал, что наука развенчает Новый Завет, не оправдались. Именно труды современных ученых еще раз подтвердили, что Евангелия - подлинные и достоверные документы.

2. ИКОНОГРАФИЯ ХРИСТА И ЗАГАДКА ТУРИНСКОЙ ПЛАЩАНИЦЫ



В наши дни все чаще можно встретить изображение Иисуса Христа с черной кожей или сидящего в индийской позе "лотоса". У народов Африки, Азии, Океании зародилось христианское искусство, непривычное на взгляд европейца, но отвечающее стилю "молодых церквей"" третьего мира (см.: А. Lehmаnn. Afroasiatishe Сhristliche kunst. Berlin. 1966). Это наглядное доказательство наступления новой эпохи, когда христианство перестает быть "религией белых", когда вселенский дух Евангелия воплощается в национальных афро-азиатских культурах. Разумеется, если японский или индонезийский художник придает Спасителю черты своих соплеменников, он вовсе не думает, что в действительности Христос выглядел именно так. Но прием, используемый мастером, вполне оправдан, и ведет он свое начало от искусства Византии, средневекового Запада, древней Руси. Ведь лик на мозаике, фреске, иконе - только знак, который указывает на реальность Христа, вечно пребывающего в мире. И знак этот должен соответствовать особенностям каждого народа. Отсутствие же достоверного портрета Иисуса всегда давало простор для подобных модификаций. Тем не менее многим христианам естественно хотелось бы знать, как выглядел Сын Человеческий в те годы, когда Он жил на земле. Но можно ли составить об этом представление, если евангелисты не говорят ни слова о Его внешности? Этот вопрос мы и попытаемся рассмотреть. Начнем с того, что хотя бы приблизительно известно: с характера одежды Христа. Для этого нужно отрешиться от представлений, навеянных западными живописцами. Почти все они, за редкими исключениями, изображали Иисуса и апостолов с непокрытой головой и без обуви. Однако по каменистым дорогам Палестины люди, как правило, ходили в башмаках или сандалиях (ср. Мк 1,7), а в силу обычая и из-за климата редко снимали головной убор. Последний был трех видов: невысокая шапка типа фригийского колпака (наиболее древняя форма, принятая в эпоху царей), чалма и судхар - покрывало, которое нередко стягивали на голове шерстяным шнуром (современное арабское куфье). Платье израильтян римской эпохи отличалось однообразием покроя (см.: И. Троицкий. Библейская археология, с. 112 сл.). У мужчин это был прежде всего кетонет, или хитон, просторная туника с широким поясом, ниспадающая почти до земли (И. Флавий. Арх. III, 7, 2). Согласно Ин 19, 23, Иисус имел кетонет не сшитый, а "тканный целиком с самого верха". Такая одежда ценилась; поэтому палачи Христа бросили жребий - кому она достанется. Кетонет бывал голубым, коричневым или полосатым; некоторые экзегеты видят в Мк 9, 3 намек на белый цвет (см.: М. and J. Miller. Encyclopedia of Bible Life. London, 1967, р. 60 - 61). Поверх туники носили симлу - плащ из грубой шерсти. Он обычно служил и подстилкой на ночь; в связи с этим Закон повелевал возвращать человеку плащ до захода солнца, даже если тот отдал его в залог (Исх 11, 26). При распятии солдаты разрезали верхнюю одежду Христа на части (Ин 19, 23) Благочестивые люди, следуя предписанию (Числ 15, 38 - 40), пришивали к краям плаща голубые кисти, "канафы", или ~раанеоа. Из Евангелий мы знаем, что они были и на одежде Спасителя (Мф 9, 20; Лк 8, 44). Во время молитвы Иисус, по иудейскому обычаю, надевал на плечи таллит (таллиф) - особый продолговатый плат с полосами. Иногда концы его закидывались за спину (Талмуд, Шаббат, 147а, Менахот, 41а). Без сомнения, таллит был на Христе во время Тайной Вечери.

Если одежду Иисуса мы в целом можем себе представить, то о Его лице, сложении и росте нет никаких данных. Это объясняется не только тем, что в Иудее изображения находились под запретом. Само Писание почти никогда не останавливается на внешних чертах людей. Правда, о Давиде вскользь упомянуто, что он был "рыжеволос [В синодальном переводе- "белокур"], с красивыми глазами и приятным лицом" (1 Цар 16, 12), но это - редкое исключение. Новозаветные авторы следуют литературной традиции Ветхого Завета, и потому мы не найдем у них описания облика Иисуса. 0 нем стали задумываться лишь христиане греко-римского мира, но тогда уже не сохранилось воспоминаний, которые могли бы дать ориентир художникам (см.: А. Голубцов. Иисус Христос по внешнему виду.- ПБЭ. СПб., 1905, т. VI, с. 665 - 675). Некоторые раннецерковные писатели, ссылаясь на пророчество о Слуге Господнем (Ис 53), полагали, что уничижение Христа относилось и к Его внешности. Св. Иустин, Климент Александрийский и Тертуллиан утверждали, будто Иисус был невзрачен лицом (Иустин. Диалог с Трифоном Иудеем, 88; Климент. Педагог, III, 1; Тертуллиан. О воплощении, IХ). Этот взгляд использовал в своей полемике Цельс (ок. 170 г.). "Раз в теле Христа,- писал он,- был Дух Божий, то оно должно было резко отличаться от других ростом, красотой, силой, голосом, способностью поражать и убеждать... Между тем оно ничем не отличалось от других и, как говорят, не выделялось ростом, красотой, стройностью" (цит. по: Ориген. Против Цельса, VI, 75). С III и особенно с IV веков, вероятно, под воздействием античных понятий о красоте распространилась противоположная точка зрения. "Само сияние и величие скрытого Божества, говорил о Христе бл. Иероним,- при первом виде Его могли привлекать к себе смотрящих на Него" (Иероним. На Матфея, IХ, 9). Однако в этих словах чувствуется скорее догадка, чем знакомство с твердой традицией. Примерно в то же время бл. Августин отрицал существование подобной традиции (О Троице, VIII, 5). Впрочем, еще ок. 180 г. св. Ириней Лионский вынужден был прямо признать, что "плотский образ Иисуса неизвестен" (Против ересей, I, 25). Из двух догадок вторая представляется более правдоподобной. Если бы у Христа были какие-то телесные недостатки, они сделались бы предметом насмешек Его врагов. Из Евангелий можно заключить, что Иисус вызывал у людей расположение с первого взгляда. "Строго говоря,- замечает Альбер Ревиль, некрасивая внешность может служить препятствием к этому чувству, если только прекрасная душа не заставляет забывать о некрасивых и грубых чертах лица. Но в таких случаях нужно все-таки некоторое время для того, чтобы преодолеть первое впечатление; в отношении же Иисуса в этом, по-видимому, не было необходимости" (А. Ревиль. Иисус Назарянин, т. I, с. 309). Совершенно неосновательно мнение, будто Христос был хрупок и слаб от природы. Он многие годы занимался физическим трудом, немало странствовал, провел сорокадневный пост. "Под палящими лучами солнца,- пишет Карл Адам,- по тропинкам, ничем не затененным, через дикое нагромождение скал Он должен был в шестичасовом переходе совершить восхождение более чем на 1000 метров. И самое удивительное - Иисус не был утомлен. В тот же самый вечер Он принимает участие в пиршестве, приготовленном для Него Лазарем и его сестрами (Ин 12, 2). Значительнейшая часть общественного служения Иисуса протекает вообще не в домашнем уюте, а в открытой природе, подверженной всем превратностям погоды... Нет сомнений, что Иисус сотни раз ночевал под открытым небом и отчасти потому так близко знал лилии в полях и птиц в небе. Только в корне здоровое тело могло соответствовать всем этим требованиям. К тому же эта жизнь странника была полна трудов и необычных напряжений" (К. Адам. Иисус Христос, с. 94). Мы уже говорили, какие человеческие черты Христа проглядывают в Евангелиях. Однако полной характеристики Его личности там нет. Апостолы безусловно ощущали дистанцию, отделявшую их от Учителя. "Евангелие,- пишет современный экзегет Джон Л. Маккензи,- это объективные повествования; они говорят нам о том, что можно было видеть и слышать. В них нет ни внутренних монологов, ни психологических мотивировок, которые так любят нынешние романисты... Его личность затрагивается лишь постольку, поскольку она проявлялась вовне. Иисус не был чрезмерно откровенным. Он не был экстравертом, который открывает глубину своего сердца первому встречному... И эта сдержанность сочеталась с величайшей доступностью и дружелюбием. Однако близко Его знавшие чувствовали, что всегда в Нем остается нечто невысказанное. У Него были человеческие чувства, Он не скрывал их, но ученики видели, что Его чувства, в отличие от их собственных, всегда остаются под контролем. Он обладал редкостным достоинством и авторитетом. Но, несмотря на сдержанность, слова и поведение Его были всегда искренними; ни в уловках, ни в дипломатии Он не нуждался" (1. L. McKenzie. Mastering of the Meaning of the Bible, 1960, р. 75).

Итак, очевидно, что апостольское предание смогло сохранить память о духовном облике Христа, хотя сделать это было куда труднее, чем запомнить Его лицо. В Средние века многие христиане отказывались верить, что черты Богочеловека забыты, и надеялись заполнить пробел с помощью апокрифов, описывающих Его вид. Один из таких апокрифов приводит в VIII веке св. Иоанн Дамаскин, другой - Никифор Каллист в XIV веке. Особенно популярно было так называемое "Письмо Лентула", человека, якобы управлявшего Иудеей в евангельские времена (см.: М. Хитров. Подлинный лик Спасителя. М., 1894, с. 18 сл.). Но, как установил еще Лоренцо Валла (XV век), этот апокриф не древнее XII столетия. Не раз высказывалось предположение, что эти апокрифы все же опираются на не дошедшие до нас древние изображения. Существовали ли такие изображения? По свидетельству Лампридия (Vita Alex. Sev., 29), император Александр Север (222 - 235) поместил одно из них в своей божнице рядом со статуями великих мудрецов. Но как оно выглядело, мы не знаем, и тем более сомнительно, что оно было портретным. В IV веке историк Евсевий видел в Кесарии Филипповой памятник, который, как утверждали, поставила женщина, исцеленная Иисусом (Мф 9, 20 сл.). Это была бронзовая скульптурная группа, состоявшая из двух фигур: самой женщины и "красиво облеченного в двойную мантию" человека, простирающего к ней руку (Евсевий. Церк. история, VII, 18). Но если бы о памятнике знали до IV века, на него ссылались бы христиане, в частности св. Иустин, бывший, как и Евсевий, уроженцем Палестины. Между тем сведения об .этой статуе не древнее сообщения Евсевия. Поэтому историки полагают, что она была воздвигнута либо в честь императора [Со времен Августа императоров нередко называли "Сотер", Спаситель], либо в благодарность Эскулапу - богу-целителю. Древнейшие римские изображения Спасителя, которые уцелели до наших дней, только подтверждают слова св. Иринея, говорившего, что "плотский образ Иисуса неизвестен". Повсюду Он представлен в виде безбородого юноши или аллегорических фигур, вроде Орфея, Пастыря, Агнца. На этом фоне разительным контрастом является фреска из катакомб св. Калликста, которую нашел и скопировал в XVII веке первый исследователь христианских древностей Антонио Бозио (А. Bosio. Roma Sotteranea, 1632, lib.III,р. 253). На потолке в медальоне можно видеть лицо человека с длинными волосами и небольшой бородой. Бозио отнес фреску к началу II века. К сожалению, в настоящее время она разрушена, и вопрос о том, действительно ли она изображала Иисуса, остался нерешенным.


ч. 1 ... ч. 2 ч. 3 ч. 4 ч. 5 ч. 6 ч. 7